Тропы разума

Все во имя короля Артура, его наставника и друга.

Ему нанесли ещё одну отметину, почти сломав его. Экскалибур ощутил ярость короля. Артур с горящим огнем в глазах накинулся на врага. Но бедный меч остыл, и его металл вдруг стал холодным и тяжёлым для руки короля. Экскалибур почувствовал, что это конец. Возможно, этого ещё не понял его король, который взмахивал им, приказывая, нет, прося своего верного боевого друга помочь. Но мечу все стало понятно, когда его железо стало ледяным и твердым. В нем перестал гореть огонь битвы, он перестал быть гибким и быстрым.

Меч медленно, но верно становился ледяным, окончательно сдаваясь.

— Ну же, Экскалибур, это ещё не конец! — раздался боевой и звонкий голос его короля.

Артур не хотел терять своего верного друга, не хотел, чтобы меч остыл, перестав петь.

— Экскалибур! Экскалибур! — раздавалось со всех сторон.

Теперь уже все вокруг поддерживали меч, они тоже не хотели его отпускать.

Экскалибур неожиданно почувствовал энергию и тепло от руки всё ещё яростно бьющегося и не сдающегося Артура.

Металл снова нагрелся, и зазубрина, которую нанес ему меч противника, показалась такой незначительной и маленькой, что он поднялся духом, завибрировав в руке своего короля. Шум битвы снова наполнил его до краев, придавая Экскалибуру смелости.

Голос его короля вытеснил последние страхи и сомнения:

— Давай, Экскалибур, поднимайся!

И он поднялся.

Верный меч, на котором не было никаких драгоценных камней или узоров, был ценнее любого другого. Он рассекал своих врагов одного за другим.

Экскалибур снова нагрелся, принося каждому, кто встал на его пути, смерть.

Железо пело.

Порванная паутина

Она помнила всё. Помнила, как ещё гусеничкой она ползала по коре огромного дуба, потому что мама запрещала ей сползать с него. Она с завистью смотрела на других – тех, кто ползал по другим деревьям. Но потом они перестали ползать по деревьям, перестали дразнить её своей свободой. А она всё жила и жила. Не узнавала своих соседок в этих странных куколках, которые ей иногда встречались.

А потом... Если бы гусеницы умели считать дни, она бы знала, что прошло всего-то девять дней, до того момента, как другие преобразились.

Они стали бабочками. Прекрасными и изящными. А ещё хрупкими, как фарфор. И если раньше она завидовала им, потому что они могли ползать на соседние деревья, то теперь она завидовала, потому что они могли летать. Они летали, как птицы, но изящнее. Они наконец могли ощутить свободу. Могли отправиться хоть на край света.