Разбитые Очаги

— Спасибо, — бросил я ему в спину.

Быстро перекусили нехитрой походной снедью. Мне тоже выделили пресную лепешку, ломоть сыра и немного вяленного мяса. И мясо, и сыр ожидаемо оказались овечьими. Трапеза прошла почти в полном молчании. Причем чувствовалось, что парням хочется почесать языками, но под бдительным взглядом сотника они ограничивались короткими нейтральными, фразами. “Дай воды”, “Седло проверил?”, “Прохладно что-то” и тому подобное.

После ужина воины начали устраиваться на ночлег, прямо на земле расстилая толстые покрывала.

Лишь двое бедолаг, оставшиеся дежурить, принялись медленно обходить крохотный лагерь по периметру. На меня они поглядывали с неодобрением, и я подозревал, что был единственной причиной, по которой они не отправились спать вместе со всеми.

Шипаська, к теплому боку которого я привычно привалился, издал протяжный вздох. Я мысленно хлопнул себя по лбу — идиот! Встал, отцепил от седла торбу. Несилиск, уловив знакомые звуки, возбужденно заклекотал и вскочил.

— Тише ты! — шикнул я, но было поздно: рядом возник Векрен.

— Куда собрался? — мрачно поинтересовался сотник.

— Зверя надо покормить.

— Корми здесь.

— Поверь, ты будешь не рад. У него есть некоторые особенности с питанием.

Тот поочередно смерил нас с Шипаськой глазами. Во взгляде, предназначенном мне, читалось недоверие и неприязнь, Шипаське — просто неприязнь, зато в двойном размере.

— Ладно, — нехотя выдавил он. — Пошли.

Я вздохнул и поднял руки:

— Чур не блевать.

Тот лишь фыркнул в ответ.

Для кормления я выбрал участок с подветренной стороны в паре десятков метров от лагеря.

Расправившись с застежками, откинул крышку торбы и вывалил содержимое на землю. Шипаська, уже почти ничего не видящий в темноте, зато прекрасно чувствующий запахи, радостно набросился на еду. Векрен, начавший спадать с лица еще в самом начале, как только я расстегнул первый замок, окончательно побледнел и сделал шаг назад.

— Оно что, жрет падаль? — голос из-под прижатого к лицу плаща звучал глухо.

— Ага. С сахаром.

Обратно возвращались минут через десять. Мы с Шипаськой — вполне довольные жизнью, а вот Векрен — чуть пошатываясь и с лицом, удивительно гармонирующим с расцветкой плаща.

К чести сотника, он не блеванул. И даже не отступил больше ни на шаг, так и остался стоять на месте, пока последний осклизлый кусочек не исчез в клювастой пасти. Часовой, заметив состояние командира, встревоженно подался навстречу, но Векрен махнул ему рукой: мол, все в порядке, не дергайся.