Ultima Forsan

- Надо было лучше воспитывать сына, ваше сиятельство, - резко бросил ему Ханнсегюнтер, явно задетый словами про вшивого венгра. Теперь он хотя бы отчасти должен понять, каково мне, когда всюду тычут в нос низким происхождением.

- Не могу с вами не согласиться, - пожал плечами старый вильдграф, – и сейчас очень дорого плачу за свои ошибки. Я отправил его воевать, думал, проветрит голову, образумится, а то ведь только и знал, что во Фрейбурге девок портить. Я был не лучше в его годы, что уж говорить, но война поставила мне голову на место.

- А вашему сыну повезло меньше, - ехидно добавил Ханнсегюнтер, явно желавший отыграться за «вшивого венгра».

- Меньше, - снова не стал спорить Гильдерик фон Шварцвальд. – Если я вернулся с войны жестоким человеком, то он там превратился в настоящее чудовище. Я нисколько не преувеличиваю, поверьте мне, даже вы, граф, не знаете моего сына. Он куролесил по моему лену со своими приятелями по банде ландскнехтов и довёл селян до того, что они его чуть не прикончили.

Говорили потом, что он вломился на свадьбу со своими людьми и потребовал primae noctis.[1] Ему не посмели отказать, но он такое натворил, что утром его вместе с людьми попросту подпалили в том же доме, где они спать завалились. Конечно же, пьяные вдрабадан.

- Это что же такое надо было учудить, чтобы крестьяне после спалить решили, - развёл руками слегка ошеломлённый исповедью вильдграфа Ханнсегюнтер.

- Здесь Шварцвальд, граф, - почти с презрением бросил в ответ Гильдерик, - и люди тут такие, что радуются трём вещам: когда есть что пожрать, когда их никто не трогает и когда беда у соседа.

Я не хочу пересказывать вам всех слухов и сплетен о том, что же натворил мой сын на той свадьбе, но могу сказать – он мог сделать всё, что приписывают ему.

- Но он пережил поджог, - произнёс я, подталкивая замолчавшего вильдграфа, - не так ли?

- Его страшно изуродовало пламенем, но да, он остался жив, - кивнул тот. – Мой сын отличался воистину бычьим здоровьем. Я был убит горем.

Каким бы чудовищем он ни был, но это был мой сын.

- И тогда вы совершили ещё одну ошибку, - с презрением бросил Ханнсегюнтер. – Самую большую глупость в своей жизни, не так ли?

- Возможно, - плечи вильдграфа лишь слегка дёрнулись, исповедь оставила его совершенно без сил, - но если у вас есть дети, то вы должны меня понять. Я отец, и я любил своего сына, каким бы он ни был. И да, я совершил ошибку, но ведь она сама нашла меня.

- Кто? – не удержался я от вопроса.