Сломанный мир

— Твоя сестра — причина, по которой я просила тебя приехать, — продолжает женщина, вглядываясь вглубь сада. — И причина, по которой мне пришлось отказаться от тебя.

— Что ты имеешь в виду? — не понимаю ее загадок.

Она вновь поворачивается ко мне.

— Все это время ты считал, что я ненавижу тебя, не так ли? — спрашивает мать, я равнодушно смотрю в ответ — ей и так это известно. Женщина тяжело выдыхает и, набрав новую порцию воздуха, произносит с тоской:

— Я очень любила Фабио. Несмотря ни на что.

Зачем напоминать об этом? Даже в четырнадцать мне было ясно, что из-за своих глупых чувств она не замечает очевидных вещей, или упорно делает вид, что все прекрасно.

К слову, это о тех самых неприятных моментах, воспоминания о которых не давали мне покоя последние полчаса. Вот только я уже не подросток и больше не боюсь озвучивать свое мнение об отношениях родителей.

— Зря я надеялся, что однажды ты включишь голову и уйдешь от этого эгоистичного говнюка, видевшего в тебе просто трофей и тешившего самолюбие, выставляя на показ свое ценное приобретение, — быстро, на одном дыхании, выпаливаю то, что хотелось донести до матери еще тогда, после чего подаюсь вперед, протягивая руку к чаю перед собой.

Едва пальцы смыкаются на фарфоровой ручке, как чашка покачивается от резкого движения стола. Горячая жидкость выплескивается на блюдце, попадает на скатерть и мою кисть. Но обжигает меня не чай, а смачная пощечина разгневанной матери.

Я отпускаю чашку, склоняю голову, закрываю глаза и стискиваю зубы от злости, изо всех сил пытаясь не сорваться и одновременно удивляясь ее смелости.

— С огнем играешь, — как можно сдержаннее предупреждаю женщину, старательно подавляя сильное возмущение внутри.

— Я просила тебя проявить уважение, — строго повторяет Элоиза, и, судя по звукам, опускается обратно в кресло. — Фабио не был идеальным мужем, это правда. Но я любила его, и по-настоящему ненавидела тебя после той ночи.

Она делает паузу. Я открываю глаза, однако не спешу поднимать голову из любопытства.

Мне больно слышать слова матери, и я рад, что из-за отросшей челки она не может сейчас видеть моего лица и разгоревшегося пламени во взгляде. Не хочу снова предстать перед ней неконтролируемым чудищем.

— Дело не в моей ненависти или страхе, — продолжает звучать ее голос. — Скорее всего ты тоже не понимал, что произошло тогда, ты просто пытался защитить меня. И наверняка был также напуган...