Черные руны судьбы

Даже задира Раги втянул голову в плечи, и послушники начали торопливо обуваться: понятное дело, что для молодого парня нет худшего наказания, чем остаться с пустым брюхом. Эрвин вышел из храма последним, и холодный ветер, явившийся прямиком с горных вершин, ударил ему в лицо, заставил прикрыться рукавом.

***

Завтрак прошел как обычно – в благочестивом молчании.

А на пороге трапезной Эрвина поймал брат-наставник, плешивый и толстый, с навеки прилипшей к лицу улыбочкой.

- Не спеши, отрок, - сказал он обычным сладким голосом.

- Да, отец мой, - отозвался Эрвин, как положено по уставу.

- Совершал ли ты сегодня омовение, и чисты ли твои помыслы после утреннего молебна? – спросил наставник, хотя прекрасно знал, что этот послушник всегда делает то, что нужно, и так, как нужно.

- Да, отец мой, - повторил Эрвин.

- Тогда следуй за мной.

И они зашагали по дорожке в обход главного храма мимо священной рощи, где всегда, в любое время года цвело хотя бы одно из деревьев.

Неужели о размолвке среди послушников стало известно главе монастыря, и во всем обвинили его? Да, он готов признать, что поддался искушению гордыни, считая себя умнее и начитаннее собратьев, но ведь видит Вечный, что начал не он, и что на нем нет греха...

Келья представляла собой не отдельную комнату, как у простых монахов, а особый дом, и на высоком крыльце возился, орудуя веником, старейший из монахов, брат Чандраг.

Он исполнял всякие легкие работы, всегда улыбался и очень редко подавал голос.

- Заходите, братья, - сказал Чандраг так, словно он являлся тут хозяином, и отступил в сторону.

На крыльцо Эрвин поднялся с робостью – он не был тут ни разу.

Внутри оказалось скромно и чисто, как и положено в обиталище монаха, гостей встретила небольшая статуя Вечного, перед которой курились ароматические палочки. Они поклонились ей, сняли сандалии и проследовали в комнату, где на циновке сидел, скрестив ноги, настоятель.

Глаза главы монастыря были закрыты, он, казалось, дремал.

- Отец мой, мы прибыли, во имя Властителя нашего, - сказал брат-наставник, а Эрвин согнулся в поклоне.