Век героев

Иолай часто полушутя-полусерьезно предлагал нимфам превратить мужа Леи в нового Эндимиона[2], но на это не были согласны ни горные девы, ни Лея, и уж тем более на это не согласился бы сам Алкимедон: он тяготился и единственной дочерью, а пятьдесят дочерей наверняка не захотел бы иметь даже во сне!

Да, Алкимедон не задумываясь променял бы пятьдесят наследниц на одного-единственного наследника, но муж Леи последним узнал Великую Весть в тот вечер, когда нимфы-прорицательницы ужасно всех удивили, вдруг поздравив Лею с будущим сыном.

Ореады утверждали, что она должна родить в шестой день месяца букатия – в день, суливший мальчику веселый характер, острый ум и удачу в любовных делах.

В таких случаях обитательницы пещеры Сфрагидион никогда не ошибались, значит, дело теперь оставалось за малым: последить, чтобы в доме Леи всегда было вдосталь еды, позаботиться, чтобы у нее было поменьше тяжелой работы, и постараться не обращать внимания на брюзжание Алкимедона, который успешно скрывал радость по поводу скорого рождения долгожданного сына.

– ...Эйя, ты что, заснул? Чем спать, сидя на бревне, пошли лучше в дом, подремлем немного перед охотой!

– А может, Лея права, – с надеждой пробормотал Геракл, послушно поднимаясь с бревна и направляясь к калитке, – как только она родит мальчика, у них с мужем все наладится?

– Не понимаю, чем мальчик может быть лучше нашей Фиало! – обернулся Иолай.

– Я тоже этого не понимаю. Но Лея говорит, что Алкимедон всегда мечтал иметь сына...

– Плевать мне на его мечты! Но если этот урод еще раз посмеет толкнуть Лею или швырнуть в малышку хутрой, кожа, снятая с его безмозглого черепа, украсит уздечку моего коня! – сквозь зубы пообещал Иолай и вошел в хижину, оставив Геракла в тягостном сомнении: всерьез это было сказано или все-таки в шутку?

*

В захудалой деревушке Платеи, прилепившейся к северному подножию Киферона, было не больше трех десятков домов, но когда Геракл и Иолай ехали верхом по единственной улице деревни, им казалось, что в Платеях живет вдвое больше народу, чем во всех семивратных Фивах.

Из-за каждой ограды на них таращились любопытные глаза, каждый встречный обязательно останавливался и провожал их взглядом, и перешептывания катились за ними неотступней, чем шорох опавшей листвы катится по лесу за осенним ветром Аргестом.

– Похоже, они все здесь давно не ели мяса, – сказал Геракл, придерживая на холке своей лошади тушу убитой лани.

– Нет, дело тут не в мясе, а в твоих штанах, – ухмыльнулся Иолай.