Век героев

– толкал его в спину Геракл, но Иолай, обернувшись и одарив приятеля смеющимся взглядом, продолжал:

– Нет, ты представь себе эти будущие рассказы: «А вы знаете, кто возвел ту могучую каменную стену? Сам Геракл, мой отец видел это собственными глазами! Да-да, сын Зевса возвел ее за один день, очистив от камней весь северный склон – тот, кто сомневается в правдивости моих слов, может хоть сейчас пойти глянуть и на знаменитую ограду, и на чистый склон, и на...»

– Я тебе покажу, как меня передразнивать! – замахивался на шутника Авсон.

– «...И на источник, из которого после работы пил Геракл, – привычно увернувшись от крючковатого посоха, продолжал Иолай. – Как, вы не знаете, кто такой Геракл? Да это же брат знаменитого героя Иолая! Он потом помогал Иолаю во многих его великих подвигах – в меру своих невеликих сил, конечно...»

Геракл хохотал вместе со всеми и так хлопал "знаменитого героя" по спине, что тот чуть не стукался лбом о дубовый столб возле очага.

На очаге призывно благоухала начиненная кусочками свиного сала дикая коза – Геракл с Иолаем подстрелили ее после двух дней охоты в насквозь промокшем холодном лесу, и Автоной уже развязывал винный мех, чтобы первым возлиянием почтить Гестию, а вторым – Зевса Киферония, владыку здешних благословенных мест.

В углах посапывали спящие собаки, Кор чинил прохудившийся башмак, на женской половине тихо пели о печальной судьбе Нарцисса, который каждый день с тоской вглядывался в свое отражение в источнике близ Феспий, видя в нем лицо любимой умершей сестры-близнеца.

Геракл и Иолай очень любили такие вечера.

И летние вечера у холостяцкого костра на северном склоне Киферона они тоже очень любили.

К закату спадал исступленный дневной зной, заставлявший дрожать воздух и лопаться камни, с заснеженных вершин принимались дуть прохладные этезии, небо над вершинами раскрашивалось буйными красками заката – и к костру у больших камней за дубовой рощей начинали стекаться обжаренные солнцем усталые пастухи с ближайших киферонских пастбищ.

На других склонах в это время тоже загорались огни, но лишь у этого костра, который все давно называли «костром Геракла», пастухи засиживались далеко за полночь, забывая, что завтра им опять подниматься чуть свет.

Свободные и рабы, буколои и пойменесы[2], эполои[3] и табунщики-варвары сидели вместе у мерцающих углей, делили поровну еду, пили вино из одного меха и по очереди совершали возлияния в честь эллинских и варварских богов.