Цена крови

— обернулся было к сжавшейся на хозяйской постели Джезуине Андреас.

— Под его стоны даже бабу тискать противно станет, — бросил ему Хагенбах. — А там как знаешь, оставайся, если хочешь. Ну а мы пошли, верно, парни?

Два оставшихся наёмника поддержали его, и оставшийся в меньшинстве Андреас поспешил следом за ними.

Гость в дублете вернулся в комнату Джезуины, и служанка последовала за ним. Вскоре на второй этаж поднялся и Спанеро, зачем-то сжимающий в руках ночную рубашку служанки. По лицу его стекала кровь от побоев, и художник даже не думал стирать её.

— Ой, да что же вы, — выпалила Джезуина, увидев избитого Спанеро, — идёмте скорее. Идёмте, хозяин. Вам надо остановить кровь, пока вы тут всё ею не залили.

Будучи девушкой в высшей степени практичной, служанка понимала, что убираться в доме после разгрома придётся ей, а потому хотела хоть как-то уменьшить грядущую работу. Оттереть кровь от затоптанного наёмниками ковра было бы очень непросто. Спанеро пытался сопротивляться, однако делал это так вяло, что вскоре в комнате служанки остались двое.

Гость в дублете, так и не назвавший своего имени, и лежащий на кровати старик, ещё этим утром бывший капитаном Чеканной гвардии Георгом фон Миндельхаймом.

— Я не думал, что ты на самом деле знаешь всех своих гвардейцев по именам, — сказал обладатель дублета. — Всегда считал, что в историях про тебя больше ерунды, чем правды.

— Всех и не знаю, — просипел Миндельхайм, — тем более теперь, когда в гвардию стали брать кого угодно… Вроде этого отребья.

Его собеседнику приходилось прилагать известные усилия, чтобы понимать, о чём говорит Миндельхайм. Речь капитана стала неразборчивой, как будто он не мог нормально открыть рот, да и язык его слушался не слишком хорошо.

— И всё же двоих ты узнал, — усмехнулся парень в дублете.

— Мушкетёров среди гвардейцев не так много, как и тех, кто предпочитает топор короткому мечу или мессеру.

Они замолчали на какое-то время. Даже недолгая беседа вымотала Миндельхайма, прежде отличавшегося удивительным для его возраста здоровьем.

Капитан старался не прислушиваться к звукам разгула и насилия, что чинили гвардейцы на улицах Луперкалии. Для него они всё ещё оставались его детьми — наглыми, дерзкими, но при этом отважными и дисциплинированными когда надо. Он не понимал, что с ними, почему они перестали слушать его, ведь ещё недавно ему одним авторитетом удавалось усмирять взбунтовавшиеся полки, требующие жалования, которого не платили уже несколько месяцев.