Цена мира

Но вот наступил долгожданный миг. Принцесса Линетта, жемчужина всего Данаана, была в его спальне.

В его руках.

Почти умирая от предвкушения, Ингвар снял с неё платье. Тонкая ткань нижней рубашки обрисовывала совершенные контуры девичьего тела, прекраснейшего из всех шедевров, созданных Природой. Они манили к себе неудержимым желанием прикоснуться, ощутить нежность юной принцессы.

Ингвар вдохнул аромат её кожи, думая лишь о том, какова она должна быть на вкус. Хотелось ласкать её губами. Хотелось коснуться совершенной, манящей груди.

Но Ингвар не торопился. Не прикасался он пока к груди, не спускался ниже. Бережно, ненавязчиво он гладил её плечи, стараясь расслабить её, побудить довериться ему, — и разбудить дремавший в ней огонь.

Однако все было впустую. Линетта была слишком напряжена. Слишком напугана. Она не хотела этого брака. Она не хотела отдаваться отродью Зверя. Она принимала его ласки, — ведь ее обязанностью было их принимать.

Но это не значило, что она их хотела.

«Ты моя жена, в конце концов!» — мелькнула мысль на грани восприятия, — «Ты моя!»

На какие-то мгновения захотелось ему, раз уж она не отвечает на бережное обращение, просто повалить её на кровать и взять силой. Никто не осудил бы его. Он был в своем праве. Она была залогом мира и принадлежала теперь ему.

Но вместо этого он отстранился.

С удивлением в глазах Линетта обернулась к нему, — и тут же отшатнулась, увидев нож в его руке.

Остро отточенное лезвие оставило тонкую кровоточащую рану на его руке. Подойдя к роскошной кровати, что теперь предстояло делить им двоим, кесер выбрал простыню со стороны невесты и прижал к ней руку.

Оставив несколько кровавых пятен.

Ну, вот и все. Теперь осталось утром вывесить простыню на всеобщее обозрение. Как неопровержимое свидетельство того, что брак был консуммирован, и что невеста была непорочна.

А то, что она такой и осталось, знать достаточно им двоим.

— Линетта, ложитесь спать, — сказал Ингвар, — Сейчас я вас покину, чтобы не смущать, и присоединюсь позже, когда вы заснете. Доброй ночи.

Не удержавшись, на прощание он приложился губами к её щеке. И ушел, провожаемый удивленным взглядом девушки. На душе было паскундно. За проявленную слабость он презирал себя.

Но быть может, лучше презирать себя, чем ненавидеть.