О чём плачут слизни

– Ну, что скажешь? – спросила Кика, останавливаясь.

– Что это?

– Это, милочка, Стынь-камень, болоту нашему сердце. Он воду студит, от него все кипени в округе. Ручьи да речки здесь начало берут. Без него болото или лесом зарастёт или озером растечётся. Ни ягод не станет, ни журавлей, ни воды чистой. Тут всему самое древнее начало. Люди болото не больно жалуют, а ведь без него ничему в мире не быть. Озеро загниёт, лес в засуху погорит. Останется только сушь да пыль. Поняла теперь?

– Поняла, хозяюшка.

– Так подойди поближе, глянь попристальней, может, увидишь чего.

..

– Боязно мне.

– Тебе, подружка, бояться уже нечего. Глубже Стынь-камня не нырнёшь, выше затинка не подымешься.

Девчонка стояла в нерешительности, и тогда Кика, отшагнув в сторону, резко толкнула её в спину, как толкают купальщицу, не смеющую окунуться в холодную воду. Вскрикнуть девчонка не успела, ладони её коснулись Стынь-камня, и она мгновенно застыла, замерла в костяной неподвижности, не живая и не мёртвая. Не билось сердце, не дышала грудь, лишь взгляд, казалось, всё понимал.

А может и не понимал, кто его знает? Очнётся – ничего помнить не будет.

Теперь можно браться за притирания, за мази да слизи. Колдовать, ворожить, росой с росянки поить, жабьими молоками потчевать... И родится небывалая кикимора с живой душой и человеческой памятью. Это о том, что возле Стынь-камня творилось, ничего не запомнится, а прежняя жизнь не денется никуда, помниться будет до капельки, до распоследнего словечка. А значит, останется в лягушачьем сердце человеческая любовь.

И поползёт зеленомордое страшилище в деревню, к своему ненаглядному Стёпушке...

Вот о такой нежити и рассказывают люди самые страшные сказки.

Кика взвалила одеревенелое тело на плечи, поволокла прочь от Стынь-камня. "Ишь, царевна, – ворчала она дорогой, – второй уж день только тем и занимаюсь, что тебя на руках ношу. Делать мне больше нечего".

Из затинка вынырнула в заросший омут, сквозь пласты ила пробилась к свету. Девчонка не дышала и подводное путешествие не могло повредить ей.

Девушку Кика оттащила в кочкарник, где место и впрямь было плотное, так что и захочешь, глубже чем по колено не провалишься. Уложила на солнцепёке, полюбовалась на свою работу. Девчонка лежала грязная, мокрая, исцарапанная. Бледное лицо заляпано илом. Кикимора, да и только! И о какой это любви ей возмечталось? Тут, впрочем, не Кике судить; если и впрямь так любит Стёпушку, то отлежится на солнце и оживёт.