Воздух пахнет миндалём

– Говори! Откуда? Это твоя подружка тебя надоумила? Она еврейка?

Отто отчаянно сопротивляется, заталкивает правду в самый надежный тайник души и говорит так же честно, как приносил клятву верности, вступая в Юнгфольк:

– Нет, мама, об этом меня спросил Ганс, а я ответил, что евреи – грязные свиньи, которых нужно стереть с лица земли.

Мама закрывает ему рот влажной ладонью. Обручальное кольцо стучит по его зубам.

– Ты – умный мальчик, Отто, поэтому запомни: мы тут не при чём. Это всё – не наше дело.

Отто не понимает, какое дело, но молчит.

***

К весне становится ясно, что запаленный бикфордов шнур догорел, и никто из тех, кто мог бы, не захотел его потушить. Изредка в город возвращаются мужчины – раненые, контуженные, в бинтовых «чепчиках» и с подсохшей кровью на зашитых культях. Многие плачут. Их слезы вызывают у Отто озноб и желание отвернуться. Каждый день он ждет, что придет похоронка на его отца.

Но она всё не приходит.

Локомотив прибывает на несуществующую станцию с каждым днём реже: мама настойчиво просит Отто сразу после школы возвращаться домой, хотя ни бомбежек, ни вражеских армий на подступах к городу нет.

Но Отто всё равно сбегает. И тогда они с Лизой жмут на педали под куполом первой листвы, и им обоим кажется, что ничего не изменилось с прошлого лета. Природе нет дела до войны: в городе, как прежде, оглушительно пахнет черемухой и миндалём.

Между двумя шатрами натянута стропа. Канатоходец в белом трико, балансируя с помощью длинного шеста, идёт по воздуху, и, если задрать голову, кажется, что парусник плывёт в небесном океане.

– Прости, что я так сказал тогда, – озвучивает Отто признание, на которое ему не хватало смелости почти год. – Про евреев. На самом деле, я так совсем не считаю.

Ему всего одиннадцать, но на войне взрослеешь стремительно. Ему всего одиннадцать, но он уже понимает, что нужно дорожить каждым мгновением.

– Ничего, – отмахивается она. – Так сейчас везде говорят, я знаю. Но это не про меня. Я родилась в Германии, я такая же немка, как остальные. И с документами у меня порядок – у бабушки где-то там «свои люди», им можно доверять. Мне ничего не угрожает.

Дети на войне взрослеют стремительно, но им все равно не под силу понять, почему их хотят уничтожить.