Воздух пахнет миндалём

В Лизиной стране остановилось время и всё смешалось: снег падает в глубокие лужи с флотилиями жёлтых кленовых листьев, надрываются соловьи, от солнца щиплет плечи и глаза. Паяцы с пугающе ярким гримом гонятся за детьми, пытаясь защекотать их до смерти. Лиза приглашает Отто в новый шатёр – белый в голубую полоску. Внутри расставлены кривые зеркала.

– Обними меня, Отто, – просит Лиза.

Он беспрекословно подчиняется, ведь это – один из лучших приказов, какие ему приходилось выполнять. Со всех сторон смотрят их искаженные копии – такие вытянутые, что похожи на скелеты в одежде.

У Лизы дрожат губы, и вдруг она срывается на жалобный вой, от которого у Отто звенит в голове.

– Расскажи, – говорит он. – Расскажи обо всём, что с тобой там происходит.

Сперва в зеркалах появляются тени – такие же прорехи в реальности, как обычно. Но они обретают лица и форму. У их высоких сапог вырастают овчарки. Тени хватают белокурую женщину с глазами Лизы и волокут по земле. Из пастей овчарок капает слюна.

Им на смену приходят другие: чудовищная худоба, чёрный оскал за сводом треснутых губ, отрешенный взгляд приговорённых к смерти.

Один из них украдкой вкладывает Отто хлебную корку в ладонь. Другой суёт золотой зуб.

Когда всех их палками сгоняют в бетонный барак и запирают на ключ, в зеркалах появляется третий.

В каждом отражении он разный – хохочет, лицо перекошено яростью, но хуже всего – ухмылка. От нее невозможно сбежать. Он тянет руки к Лизе, он задирает ей юбку, его волосатые руки оставляют синяки на её молочно-белой коже.

Обеденный стол в кабинете командующего глухо стучит в стену. Тихо звенит ложечка в алюминиевой чашке. А Отто не может закрыть глаза – лицо отца отпечаталось на обратной стороне век.

– Ты пыталась испортить моего сына, – шепчет отец Лизе в лицо.

Настоящая Лиза рядом с Отто запрокидывает голову и кричит. Зеркала осыпаются в рамах серебряным листопадом.

***

Война убивает людей до того, как они будут убиты пулей или взрывом. Отто стоит перед зеркалом в ванной и чистит зубы порошком.

Ему шестнадцать, и он наконец-то может воспользоваться отцовской бритвой.

Жить страхом перед неизбежным – сущее наказание. Весь город оцепенел, боится вздохнуть. Отто давно уже не дышит. Вчера он как обычно забрался в локомотив, закрыл глаза и сдавил рычаг. Но ничего не произошло.

Раз за разом, он пробовал снова и снова, пока не обнаружил, что бьется в тесной кабине пойманной мухой. Он разбил уцелевшие стекла. Он порезал руки до локтей.