Данница

Красными, потными, спешащими. На Миха никто не обратил внимания. Он попытался было остановить кого-то из пробегающих мимо, ухватив за рукав рубахи. Прохожие вырывались, шипели недовольно, торопились дальше.

Очень быстро площадь опустела. Из печных труб повалил дым, запахло едой, отворились плотно прикрытые ставни. Женщины с корзинами отправились на рынок за съестными припасами.

– Эй! – сзади со скрипом отворилась дверь. – Кто ты такой и что здесь делаешь?

Мих встал, поправил лекарскую повязку, оглянулся.

«Проблемы со щитовидкой», – дежурно отметил про себя Мих и склонил голову в вежливом поклоне.

– Я лекарь. Зовут меня Мих. Хотел бы остановиться в городе на несколько дней. Мне комнату в трактире или в гостинице.

Жабий человек не торопясь, с достоинством, отряхнул с жилетки невидимую пыль и вполне видимый птичий пух: «Гостиницы у нас нет. Но любая семья с охотой пустит тебя на постой.

– Э, Мотри! – кликнул он кого-то в толпе.

– Что, Чумри? – к ним подошла круглолицая горожанка с выпирающей поверх шнуровки пышной грудью. Руки ее оттягивала тяжелая корзина, где из-под чистой тряпицы выглядывали клубни картофеля, аппетитная краюха хлеба и копченые колбаски.

– Возьмешь постояльца? Вроде как теперь твоя очередь.

– А чего бы и не взять. С радостью возьму. Платить есть чем? Если нечем – найдем, чем отработаешь.

Мих кивнул: «Есть чем».

– Лечить на площади будешь? – спросил Чумри. – Приду. Болею я чем-то. Может, ты поможешь.

В доме Мотри Миху выделили не угол, а отдельную горницу, светлую и чистую. Подали на завтрак кашу с курицей. Предлагали и молоко птицы Дрон, голубоватое, кислое, с комками подозрительной слизи, напоминающее на вкус сопли. Мих, как всегда, отказался. Наевшись впрок, так, что еда в горле стояла, отправился на площадь – зарабатывать деньги.

Мих расстелил циновку, расставил рядом на земле склянки, мешочки с травами.

Больные приходили сегодня все больше с порезами и ушибами; была даже девчонка собакой укушенная. И здорово. Пришлось зашивать. Девчонка орала и вырывалась.

– Не хочу! Больно! Само пройдет!

К счастью, ее крепко держали отец и брат, не давали шевелиться.