Отражения. Миттельшпиль

— Я могла бы догадаться, — сказала Мари, хмурясь. — Но на портрете, который дал мне Феликс, у Амелии глаза одного цвета.

— Потому что это тайна, — Кондор кивнул. — Гетерохромия — слишком явная метка, милая.

— Метка чего? — спросила она и положила, наконец, портрет на место.

Кондор пожал плечами.

— Чего угодно, — сказал он. — Что люди придумают, то и будет значить. Я и сам не знал об этом, Дар проговорился накануне встречи с ней. Видимо, д’Альвело хранили эту тайну, чтобы никто не заподозрил принцессу, к примеру, в связи с фейри или чем-то еще.

Мари приподняла бровь. Испуганной она уже не была, удивленной тоже — скорее, решительной. Такая Мари вполне могла замахнуться на Феликса тростью в виде фламинго.

Но ведь не просто так она его ударила?

Кондор наклонил голову набок и вкрадчиво спросил:

— Есть что-то, о чем я должен знать?

Она едва не дернулась, словно вопрос попал по больному или застал ее в расплох. Еще бы, только что они говорили о разноцветных глазах принцессы, и вот Кондор уже интересуется совсем другими вещами.

А она, наверное, ждала ответа на тот вопрос, который не задала: почему она увидела Амелию?

Кондор и сам хотел бы знать, почему.

Мари покраснела.

— Кроме трости? Феликс отвел меня в дом к некой Вивиане, — призналась она и отвела взгляд в сторону. Очень виновато, словно ждала от Кондора осуждения. — Я не уверена, что это то место, где кому-то вроде меня можно находиться открыто.

Это Кондор знал и без нее — Ренар рассказал все днем, и про бхартский табак, и про зачарованную арфу, и про Форжо, который точно был не в себе, и про то, как оставил леди Лидделл без присмотра буквально на пару минут.

Мари права: от таких, как Вивиана, таким, как она, стоит держаться подальше, хотя дело, конечно, не только в репутации.

Феликс обладал талантом собирать вокруг себя людей ярких, но странных, иногда опасных в своей странности. Он коллекционировал их, как иной исследователь — диковинные ракушки и черепа морских чудовищ, и его все еще злило, что Кондор не стал частью этой коллекции.

А когда Феликс злится, он способен больно ранить. Жалить, как оса.

Кондор постарался улыбнуться так, чтобы это не казалось оскалом: он слишком надолго замолчал и леди Лидделл, кажется, успела придумать себе что-то, что ее напугало.

— Я отлично знаю, где вы были, и поражен твоей самоотверженностью, милая, — мягко сказал он. — Феликса сложно переиграть, и шантажировать он умеет превосходно. Но я не о том, — Кондор скрестил руки на груди.