Последнее пророчество Эллады: Переиграть Афродиту

О чем Одиссей знал точно, так это о том, что к любимой женщине следует относиться исключительно с уважением. А то можно и огрести. Правда, о том, откуда в его бедной болезной голове присутствовало это излишне прогрессивное для Эллады знание, он понятие не имел.

– Ведите! – скомандовал он, – нам, наверно, туда?

Он уверенно махнул рукой, но женщины тут же перехватили его под локти и заворковали:

– Нет-нет, в той стороне дворец Владыки, нам пока туда не нужно. Идем, мы покажем тебе кратчайший путь на Итаку… только надо сотворить тебе сандалии, а то будет неудобно идти на камнях.

Одиссей перевел взгляд на свои ноги и задумчиво пошевелил босыми пальцами. Попытался припомнить, куда он засунул сандалии, но не преуспел.

Память молчала.

Глава 20. Пейрифой

Персефона была прекрасна. Ее тонкое, гибкое тело отличалось от мощных телес лапифских женщин и отдаленно напоминало юные формы Елены Прекрасной, которой уже успел насладиться лапифский царь Пейрифой. Только Елена тогда уже принадлежала Тесею – первая ночь была его, только его.

С Персефоной все было по-другому. Владыка Аид не в счет, он бог, а из смертных именно он, Пейрифой, будет обладать, без преувеличения, прекраснейшей и желаннейшей из богинь. Ибо ни Гера, известная своим ревнивым нравом, ни Афродита, прекрасная телом и постоянно меняющая любовников что из смертных, что из богов, ни тихая и незаметная Амфитрита, не представляли такую недоступную и желанную цель, как сама Весна.

Не в силах сдерживаться, Пейрифой схватил богиню за волосы, притянул к себе и, вытащив у нее изо рта скомканную тряпку, впился в чувственные губы пламенным поцелуем. Связанная богиня отшатнулась и завопила, и вместо неземного удовольствия герою пришлось вставлять тряпку обратно. Вопли сменились мычанием.

– Да что ж она так кричит-то, – озадаченно сказал Пейрифой. – Почему зелье никак не подействует?

– Вытащи кляп и спроси, – хмуро посоветовал Тесей, сидящий на корточках спиной к ним и пробующий шнуровку сандалии.

Побратим Пейрифоя пребывал в каком-то непонятном, муторном настроении. Он изначально не воспринял идею Деметры с таким восторгом, как его друг-лапиф, даром что не осмелился в открытую перечить богине. Всю дорогу в Подземный мир он был еще ничего, смеялся и шутил, хотя было видно, что при виде бесчувственной Персефоны ему стало не по себе.