Просто фанатка

В несчетный раз воспоминание о том вечере когда отец Филиппа решил призвать Вестника, чтобы разоблачить мою ложь перед сыном, вспыхнуло в памяти. Тогда, вместо слуги нави, в круг явилась сама Смерть.

Моя иссохшая черная в пепельных прожилках правая рука неподвижно лежала на подоле платья. Сквозь обугленную мешанину лоскутов плоти торчали белёсые косточки пальцев; ногти слезли, придавая кисти чудовищный вид, до того мало она походила на человеческую конечность. Тонкие пепельные корки, покрывавшие поверхность, шелушились, оставляя пыль тлена везде, где бы я ни появилась.

Бездыханное тело Филиппа и чёрная обгоревшая рука — вот всё, что мне осталось после роковой встречи.

Серафим Никифорович хотел забрать тело сына. Я не позволила. У него больше не было права решать. Он, ведомый собственными подозрениями, сделал достаточно. Я не винила его, понимая отчасти его недоверие, но больше Филипп ему не принадлежал.

— Марта, он мой сын и должен сложить кости в родовой усыпальнице, где ему место, — объяснял он, когда понял, что я не намерена расставаться с Филиппом и после его смерти.

— Вы погубили его, — хлестнула я наотмашь словами, пропустив мимо ушей бесполезные доводы, которыми тот пытался меня увещевать.

Мы оба понимали, почему на призыв явилась Смерть. Она почуяла кровь Филиппа, ведь звал Вестника его родной отец. Когда Серафим Никифорович окропил знак положенным подношением, он привлёк её внимание. Смерть явилась в круг, всё ещё охотясь за своей жертвой. И Филипп был там — она нашла его.

Носивший её знак не мог сопротивляться ни мгновения. Такова была её сила. Филипп откликнулся на немой зов.

— Вы не сражались за него, — нанесла я ещё один жестокий удар.

Конечно, маг огня с шестой раскрытой точкой не мог даже смотреть на Смерть с тем, чтобы не опустить взгляд и не скорчиться у её ног. Если бы не преграда круга, Серафим Никифорович, скорее всего, не пережил бы встречу. Смерть тянула жизнь вокруг себя, засасывая ту в бесконечную бездну. И находилась в мире живых достаточно долго, чтобы убить несчастных, оказавшихся рядом, одним своим присутствием.

Лицо Серафима Никифоровича побледнело, затем посерело. Мои слова причинили жуткую боль. Но жалости во мне не нашлось.

— Ты прекрасно знаешь, что у меня не было ни единого шанса хотя бы устоять на ногах! — надрывно оправдывался он.

Одна-единственная ночь состарила его на десяток лет, углубив морщины, выбелив седины, притушив огонь, до того яро пылавший во взгляде.