Иван Змеевич и Краса Ненаглядная

В ночное повели табун, а пастухи там — дурни, уже спят беспробудно.

— А что за службу свою возьмешь? — спросил Ваня, уже привыкший, что в Старой Дубраве запросто никто зад с лавки не подымет.

— Потом сочтемся, ты только коня верни.

— А как же я потом-то… — удивился Ваня.

— Не только конь царевичу служит, — загадочно ответил дворский.

***

Незван стоял, понурив голову, перед мачехой. Та самодовольно поигрывала бусами, посматривала на повзрослевшего юношу.

— Значит, не хочешь материнской воле покориться?

— Ты не мать мне.

— После смерти батюшки твоего непутевого, да братьев младших, которых лихоманка по весне унесла, никого-то у тебя и нет, Незван. Так что нравится тебе ил нет, а под моей властью тебе еще два года жить. И делать будешь то, что я скажу.

Женщина поднялась с лавки и подошла к Незвану, положила руку ему на плечо, а он дернулся, как от ожога. Засмеялась она тихо, мелодично. Так смеялась она раньше, когда отец был жив, и когда ей что-то от него надо было. Пока не стал он чахнуть, кровью харкать, пока в могилу не ушёл.

— Разве ты не хочешь мужчиной быть? Вон как рослый, сильный. Твое время пришло, — ласково сказала мачеха и обняла его так, как девки за околицей обнимали. Постыдно.

Оттолкнул Незван её и бросился с проклятьями из избы, но через порог споткнулся и растянулся. Медленно к нему подошла мачеха, наклонилась над лежащим и молвила.

—Ну, побегай в волчьей шкуре, коли такой дурак. Поумнеешь –придешь, повинишься, я тебя в человека обращу, коли вспомнишь дорогу. А не поумнеешь – век тебе Серым Волком бегать.

Закричал Незван от невыносимой боли, когда руки и ноги наизнанку выворачиваться стали, когда вместо ногтей когти на лапах полезли, на спине холка выросла, жесткой торчащей шерстью покрылась.

А мачеха смотрела и смеялась.

– Как ты мою ласку отринул, так и тебя люди бояться будут. И станешь ты на луну выть, прежнюю жизнь вспоминать, прибьешься к звериной стае, станешь Волчьему пастырю прислуживать.

Незван уже твердо стоял на четырех лапах, и хотя был он в холке выше мачехи, страх в его желтых глазах был еще силен, и не бросился он на ведьму, не перегрыз ее тоненькую шею, не переломил лапой узкий стан.

— Станешь человеком, когда передо мной повинишься, или когда смерть тебя настигнет.