Мой Пилигрим

— Милая моя Тактио, — обращался я к тишине, — почему ты так добра? Прогони его, усомнись в его словах! Не жертвуй собой ради подлого сердца!

Многие в эту ночь в Черном Замке были объяты страхом… и больше всего дрожала моя душа за доверчивость моей госпожи и за коварность ее друга. Колдунья боялась за него. Он боялся, что хитрость его не удастся.

Черная тень промелькнула по площади, я обернулся, почувствовав всей своей сущностью вспышку нового страха, и зла. И тишина, с которой я только что говорил, потяжелела вдруг, готовясь разродиться преступлением под покровом ночи.

К кому шла беда? В какую сторону? Колдунья уже возвращалась, она уже покинула подземелье, и время, коварные минуты могли столкнуть ее и убийцу в одном пространстве.

— Нет, нет, нет…

Черная злая тень была быстра. Она проникла в Палаты Странника, в покои Аурума. Тимор! Он ударил посланника Ордена ножом, не раз и не два, - по лежащей спящей фигуре, куда попало!

Как сам Аурум подслушал разговор Титула и сына, так и брат услышал шепот Аурума на лестнице.

Он испугался, что тот теперь знает обо всем. И этот страх так пожрал его сердце, что легче было лишить гостя жизни, чем дать ему уйти из Замка. Тимор пил и выжидал. А едва в покоях погасла лампада, как он придал себе решимости последней чаркой вина и взялся за нож.

Теперь он бежал. Душа моя трепетала от того, что сейчас он мог пересечься с Тактио, и тогда бы он убил и ее! Но мгновение их разделило. Когда девушка выбралась на площадь, убийца уже скрылся в своей Башне. Она торопилась, но слуха вдруг коснулся слабый стон из открытого окна Палат странника, луна вдруг коснулась распахнутых ставен и ветер дунул в ту сторону, указывая девушке, и Колдунья, остановившись, обернулась на зов беды.

Аурум умирал… его покидала жизнь вместе с кровью. Тело, до последних минут не ощущавшее жизни как таковой, вспыхнуло вдруг ярким инстинктом. Он ощутил эту жизнь сейчас, умирая. Его пронзила боль, его пронзила жажда невозможного вдоха! В одно мгновение он ощутил тоску по солнечным лучам, по прохладному ветру, по вкусу родниковой воды и запаху свежего хлеба! Жизни! Жизни он жаждал! Пенилась кровь, остывая на плитах покоев, пропитывая его одежду и простыни.

Жизни!

И вдруг в Аурума ударила молния! Каждая частичка встрепенулась и засветилась, он судорожно вздохнул, словно младенец при первом крике, и едва действительно не закричал. Ему казалось, что тело его без кожи, воспринимает каждую искру мира, но не болезненно, а блаженно, как ласкающие потоки воды.