Блуждающий

Уже заря тронула светлыми мазками небосвод, когда сын наконец-то затих в своем закутке, мы остались наедине, и я, истосковавшаяся по теплу, смогла забрать Гьярда себе — безумно, безраздельно и жадно. Страсть захлестнула штормовой волной, лишила осторожности, но Эйхо утомился от переживаний вечера, а потому спал крепко: вряд ли даже залп корабельных пушек разбудил бы его.

И только утром, проводив капитана де Калабоза на каракку, я обнаружила, что постель сына пуста и даже не смята.

Эйхо вернулся через час.

Одежда, местами еще влажная, задубела от соли. В волосах запутались водоросли — море сегодня было неспокойно, и прилив нанес к берегу немало травы со дна.

Мальчишка гордо задрал нос, готовый вызовом ответить и на насмешку, и на сочувствие.

— Знаешь, когда мы впервые с твоим отцом встретились, он приказал выкинуть меня за борт, — сын, заинтересованный, невольно подался ко мне, и я продолжила, улыбаясь нахлынувшим воспоминаниям. — Я тогда была чуть младше тебя…

***

— Ты когда-нибудь сожалел о сделанном выборе?

Почему я решила завести этот разговор? Коснуться темы запретной, не обсуждаемой? Вечность и так отмерила нам мало времени.

Не хватало еще тратить его на глупые сетования и горькие мысли. Эти ночи принадлежали счастью — черпать горстями, глотать взахлеб, чтобы напиться на следующее долгое расставание.

Возможно, причина была в дурном настроении, владевшем мной в последние месяцы. Диабло-Эль-Рестрасо осточертел мне окончательно.

В нем ни оставалось ничего ценного.

Говорливый, суматошный, легкомысленный, он полнился раздражающими чужаками, переменами, которых я не понимала и не принимала. Чувствовала ли тоже самое команда «Блуждающего»? Не потому ли матросы топили тоску о прошлом в роме, а капитан бродил часами по улицам, желая встретить тот старый город, ради которого он пожертвовал своей жизнью и душой, найти, хотя бы в собственной памяти?

Диабло-Эль-Рестрасо стирал знакомые улицы и знакомые лица.

Он стер семью Пауля и нашу с Гьярдом трехлетнюю дочь — их забрала эпидемия холеры, не помогли даже молитвы, хотя я никогда прежде не просила Бога ни о чем так рьяно и отчаянно. Он стер в потоке неумолимого времени моих родителей: сначала я развеяла над волнами пепел отца, на смертном одре все же простившего меня, а после и матери.

Он стирал Эйхо.

Тот все чаще уходил в море, и его отлучки становились с каждым разом длительнее.