Не всему верь что знаешь

Он достал из кармана складной нож, который всегда носил с собой, вырезал его лезвием в земле небольшую ямку, высыпал туда пепел от сожженных птиц и снова прикрыв ямку дерном, сказал:

– Прими в благодарность от меня частицу моей крови.

Уколов безымянный палец левой руки колючкой чертополоха, он капнул несколько капель туда, где только что лежали его ладони, а теперь покоился пепел двух загубленных черной душой птенцов. Эта часть ритуала была закончена, но оставалась еще и другая, не менее важная. Заклеив место пореза пластырем (его он таскал в кармашке сбоку чемодана), Дархан подошел к алтарю, и приложив руки к его боковой поверхности, продолжил:

– Спасибо тебе, священный камень предков, что дал мне свободу поступать по совести и позволил узнать, что такое любовь.

Он раскрыл чемодан, достал оттуда пятилитровую бутыль с водой (Дархан действительно взял эту воду из Байкала, сам не зная почему – просто был уверен, что она ему пригодится), достал чистый шелковый шарф и принялся отмывать верхнюю плоскую поверхность камня от кровяной корки.

– Что ты делаешь? – с испугом спросила Саруул.

– Общаюсь с духами, – отвечал Дархан в полном убеждении, что поступает правильно. – Смотри!

Он встал посреди двора, раскинув руки в стороны, и почувствовал, что легкий ветерок словно приветствует его.

– Благодарю и тебя, Айыысыт. Пусть я не помню, за что именно, только уверен: ты тоже в ту ночь одарила меня своей милостью и благословила меня. Клянусь, я вернусь сюда, когда придет срок, и верну свои долги, служа своему народу, как положено белому шаману…

– Я думала, что ты зайдешь в дом и возьмешь там свой бубен, – проговорила тихо Саруул, когда они оба отошли от дома шамана и очутились возле остановки.

– У меня пока нет бубна – не положен. Считается, что мне еще рано вызывать духов и с ними говорить.

– Но ты говорил… Мне ведь не показалось, нет?

– Не только говорил, но и слышал их ответ.

– Тогда почему ты не попросил у них, чтобы они помогли восстановить твою память?

– Потому что в ту ночь, когда я захотел забытья, я находился в этом же дворе, на этих же плитах.

– Под лунным светом?

– Да. Я молил о забвении как о милосердии.