Горлица

Ближе к весне нагрянул хозяин, стал усаживаться напротив и долго глядел на работницу. Горлица прятала взгляд, но стежки в такие минуты не желали ложиться ровно. Ей хотелось поднять голову и смотреть ровно и свободно, как тогда, но она не осмеливалась.

— Не устала ли, красавица, глазки портить? — спросил он однажды, густой голос обволакивал и баюкал.

— Уж скоро закончу, господин, с первой оттепелью будет тебе нарядная рубашка.

— И то славно! И на работу твою поглядеть охота, и совестно мне, что совсем тебя заневолил.

— Вовсе не заневолил, — поспешила уверить Горлица. — Даже и радостно мне, что вещь моя у тебя будет.

— Радостно говоришь? — во взгляде промелькнула лукавинка. — А как я снова приду, речами своими мешать тебе буду? Не успеешь ведь до весны?

— Успею, господин, не помешаешь, — только теперь смогла она поднять чело от пялец и глянуть на хозяина.

— Значит еще свидимся, — под стриженой на чудной манер гладкой бородкой блеснула белозубая улыбка.

Так и повелось с тех пор, Горлица сидела за шитьем, хозяин приходил в полдень, развлекал ее диковинными сказками, рассказами о дальних странах, угощал заморскими сладостями.

Девушка сперва стеснялась, молча улыбалась, но день ото дня все больше привыкала и к его нездешней речи, и к повадкам, так не похожим на все, что она знала прежде.

Бабушка Верея каждый вечер расспрашивала, о чем был разговор, кивала и посмеивалась. Каждый вечер с новой луны до полнолуния заставляла воспитанницу оборачиваться то мышкой, то птичкой малой, да пробегать по домам и стрехам, людским да господским, рассказывать, что говорят, о чем думают.

Горлица исполняла все как велено, молву передавала, но не вдумывалась, а в себе не чувствовала прежней тяги к вольным прогулкам с тех пор, как оказалась в городе. Все здесь было ей тесно, душно и грязно, и только в высоком тереме да с иголкой, да рядом с добрым господином желала она быть.

***

Под освисты зевак по улице вели трех коней — вороного в золотой узде, каурого в серебряной, белоснежного в киноварной.

Кони, волосок к волоску, шерстинка к шерстинке, всхрапывали и не желали слушаться стременных.

Иван, вместе с Кащеем направлявшийся в очередной трактир, остановился как вкопанный.

— Погляди, какие коники, — восторженно протянул парень, заламывая шапку и не отводя глаз от сильных норовистых животных.

— Хороши, нечего сказать, — согласился Кащей.

— Эй! — окликнул Иван стременного, ведшего вороного, самого крупного коня.