Солнце Самайна

И подружек больше нет, — зло оборвала его Мюрин. Сердце обожгло поутихшей было болью, вытравило из груди страх и сомнения. — Смерть пришла из-за моря, желтобородые всадники, которым нет числа, и Теркайла больше нет.

— И чего хочешь ты от короля Нуаду по-прозвищу Аргатлам?

— Смерть за смерть. Погибели для чужаков.

— Горячее сердце у тебя, Мюрин. Жжётся, — вымолвил он непонятно — не то похвалил, не то насмехался.

— Не ты ли сам Нуаду, коли так выспрашиваешь?

— Моё имя Конн, — назвался всадник, но ни отца не упомянул, ни рода, а вместо этого спросил мягко: — Замёрзла, воинственная Мюрин?

Только теперь она поняла, что хоть конь и скользит плавно, словно в штиль по морской глади, и говорить выходит легко, но ветер хлещет в лицо — студёный, яростный, и не только руки без перчаток замёрзли, но и сквозь плащ пробирает холодом.

Девушка неуверенно кивнула, и Конн укрыл её полами своего плаща, теснее прижав к груди. Кем бы ни был он, а по-прежнему ощущался человеком из плоти и крови, и Мюрин не стала противиться, тем более необычный плащ его окутал мягким невесомым пухом, и вмиг стало тепло.

Неправильное это было ощущение. Не с чего Мюрин верить этим всадникам, не к добру они встретились — не может такая встреча быть к добру! Она уже знала, кто они, знала их название, но не решалась произнести вслух. Как будто до тех пор, пока имя не озвучено, происходящее оставалось обыденным и обратимым, а сами они — обычными воинами и охотниками.

Но обрывок звёздного неба, по воле неведомого чародея служивший плащом всаднику, укрывал от ветра, а сердце мужчины билось размеренно и сильно, и всё это убаюкивало.

— Кто ты, Конн? — спросила, борясь со сном. — Уж не тот ли…

— Нет, — оборвал он, не позволив договорить. — Отдохни, Мюрин. Ночь долгая, путь длинный.

— Некогда спать, — возразила она и тряхнула головой.

— Ты хотела говорить с королём Нуаду? Что ж, говорить с ним ты сможешь на королевском пиру.

— Каков он? Как заслужить его милость?

— Не нужна тебе его милость, — отрезал Конн. — Спи, Мюрин. Чем дольше не спишь, тем дольше дорога.

Он повторял её имя как будто с удовольствием, прокатывал на языке, словно редкое лакомство или глоток свежей воды после дороги. Выходило оно мягко, ласково, вкрадчиво, словно осторожное касание к щеке.