Желание

Против собственной природы не попрешь, правда? Ни против той, какую подарил им отец на Небесах; ни против той, какую они заработали в Аду. Ад прогнил, потому что отцу никогда и не хотелось, чтобы он существовал. Он лишь играл с ними, как с забавными куклами, а затем отбросил в сторону. Потому о них начали забывать смертные, потому они один за другим сдались на волю Создателя.

Обреченный смех, напоминающий лай старой, побитой собаки, срывается с губ Мера против воли. На что он рассчитывал, говоря Сильвии Хейли о любви? Спасти ее от самой себя и полицейских? Нет, вранье.

Спастись самому. Вернуться в Ад, прийти в себя и взяться за новый контракт спустя век-другой. Он рассчитывал, что ее душа приведет его в порядок. Пусть поглощать ее будет больно, пусть это выжжет его изнутри, но рано или поздно забывается любая боль. Мер давно это понял.

Вот только боль не забывается. Утихает на столетие, иногда и на тысячелетие, а потом просыпается и бьет с новой силой. Старые шрамы не затягиваются — ждут момента и открываются, чтобы утопить в крови и без того поганую жизнь.

Внутри у Мера словно разошлись и кровоточат десятки старых шрамов. Ему будто вновь оторвали крылья, но на этот раз совсем другие.

— Не повезло, да? — Он слышит голос Таниэля, медленно переводит на него взгляд. Когда-то статный ангел веры, тот выглядит отвратительно — низкий, бледный, лохматый, с небольшими торчащими над ушами рогами. — Значит, я опять проиграл. Добро пожаловать в клуб, Мер!

— Катись к черту. — Мер отмахивается от него.

— Или того хуже — к Создателю.

— Ну что ты так грубо. Я-то ставил на то, что все с тобой в порядке будет. Ты целых две тысячи лет продержался, а это не шуточки. Но тебе, поди, и больнее всего? Своими руками уничтожить любовь — вовсе не то же самое, что потерять веру.

Подняться бы, да как треснуть ему по косматой голове, но Мера хватает лишь на тяжелый, звучный выдох. Таниэль прав: точно как когда-то ему досталась худшая из добродетелей, ему достался и худший из грехов, и лучше бы им никогда не пересекаться между собой.

Только от зияющей на месте воспоминаний о Сильвии Хейли дыры уже не избавиться. Она будет напоминать о себе снова и снова, вспарывать новые шрамы, показывая, насколько Мер на самом деле слаб.

Две тысячи лет? Он предпочел бы отстреляться сразу, как Расиэль, и годами валяться на поляне, бездумно вглядываясь в бледное адское солнце. Его подташнивает от самого себя.

— По крайней мере, у тебя есть ее душа, — пожимает плечами Таниэль.