Так становятся звёздами

Я подумаю, что лучше сделать: посадить тебя на кол или с живого содрать кожу? Ты ответишь мне за смерть каждого из моих людей, за отнятую жизнь моих дядей и кузенов, – Микиэл наклонился к самому уху Сезара и прошептал едва слышно, но Гаитэ отчётливо расслышала каждое его слово. – И за честь моей матери, и за бесчестие моей сестры. – Микиэл выпрямился, глядя на пленника, которого двое его сильнейших воинов с трудом удерживали на коленях. – Клянусь, ответишь. А пока…

Микиэл сделал знак и двое закованных в латы ратника подволокли раненного вороного Сезара.

Сохранявший до этого показное спокойствие, Сезар дёрнулся. Лицо его исказилось мукой и звериной, всепоглощающей ненавистью.

– Великолепный конь, – огладил Микки идущую мелкой дрожью шею раненного животного. – Я слышал, ты очень дорожил им? Но он всё равно уже мертвец, так что…

Выхватив тонкую шпагу из ножен, Микиэл вонзил клинок в грудь вороному красавцу, издавшему тонкий, мучительный вскрик.

– Нет! – рявкнул Сезар, рванувшись в руках удерживающих его стражников.

Конь катался в пыли и издавал мучительное ржание.

А Микиэл стоял над умирающим, ни в чём неповинным животным, радостно смеясь.

Медленно и безнадёжно горделивая голова коня на гибкой лебяжьей шее опустилась на траву, несколько раз взметнулась в попытке подняться и замерла.

Гаитэ опустилась на колени в мокрую от росы траву и заплакала.

Она держалась всё это время. Держалась, когда её, как корову, пытались продать мужчине посильнее и помогущественней. Держалась, когда братья Фальконэ перетягивали её словно канат, друг у друга.

Но смерть невинного, ни в чём неповинного животного что-то оборвала в её душе.

Будто лопнула тонкая, перетянутая струна.

– Проводите нашего гостя в его апартаменты, – с издёвкой велел Микиэл. – Прости, Фальконэ. Золотой клетки, наподобие той, в которой ты вёз мою мать, у меня для тебя не найдётся.

Сезар изворачивался, пытаясь сопротивляться, но несколько вооружённых людей, навалились на него сверху и, как он не отбивался, его скрутили, оглушили ударом дубинки, сорвали с него одежду и бросили в клетку из прочных дубовых брусьев, скрепленных железными скобами, установленную на одну из повозок.