Так становятся звёздами

Торн вытянул из-под плаща объёмную коробочку, а когда открыл её, Гаитэ ахнула от восхищения. Перед ней на чёрном бархате сверкало жемчужное ожерелье.

Гаитэ всегда в душе немного презирала женщин, падких на драгоценности и подарки, но, видя перед собой такое чудо не восхищаться мог разве только лицемер?

Особенно грела душу мысль о том, что Торн думал о ней, старался порадовать, приятно удивить и сделать ещё прекрасней.

– Позволишь? – подхватив указательными пальцами ожерелье за тонкий, изящно выделанный замочек, Торн извлёк его из мягкой бархатной ямки, в которой драгоценность покоилась.

– Не уверена, что так правильно.

– Тогда моей уверенности хватит на двоих, – он обвил тонкую шею Гаитэ жемчужной нитью и щёлкнул замочком.

Она почувствовала на коже приятную тяжесть и прохладу драгоценных камней. Они составляли такой странный, приятно-парализующий контраст с дыханием Торна, согревающим чувствительную кожу у ямочки на затылке.

– Твои волосы сейчас, в свете луны, похожи на корону, – прошептал он.

Гаитэ не хотелось говорить ни о чём, связанным с властью. Хотелось, чтобы он просто обнимал её. Просто говорил нежные слова. И чтобы этих слов было как можно больше, чтобы потом хватило на предстоящую разлуку. Она станет греть в воспоминаниях о них своё иссохшее без любви сердце.

Когда руки Торна принялись мягко массировать обнажённые плечи, Гаитэ ничего не могла с собой поделать – сладостное тепло нахлынуло по всему телу, наполняя собой каждую клеточку, каждый мускул, избавляя от надоевшего за многие годы, холода.

– Правду про тебя говорили – ты ведьма! – хрипло шептал Торн ей на ухо. – Я почти постоянно думаю о тебе. Ты меня словно околдовала. Я изнываю от желания. Оно столь сильно, что временами мне хочется тебя ударить, потому что ты не желаешь облегчить мои муки, не желаешь дать от них избавления. И я схожу с ума от одной мысли, что все эти дни ты будешь рядом с Сезаром, который, я знаю, хочет тебя не меньше, чем я. И мне не будет покоя… я словно в аду…

Резко развернув её к себе лицом, он обнял её.

Гаитэ была полна намерения оттолкнуть, призвать к благоразумию, напомнить о приличиях – наговорить всякой чепухи, лишь бы выстроить между ними пусть шаткую, но преграду.

Но не проронила ни слова. Не смогла. И не захотела.

Торн впился в её рот поцелуем такой силы, словно собирался высосать из неё жизнь. Удивительно, но ничто в ней не противилось, напротив. Его жестокий призыв был встречен волнами тепла, поднимающимися в теле.