Ойса

Ойса уже и горницу прибрала, и соломы свежей на пол накидала, взамен подгоревшей. Лавку застелила, на которой спала, да на печи дедову постель поправила, а Гуни нет.

Измаявшись выглядывать в окошко, Ойса присела за стол, уронила голову на согнутую руку и стала всматриваться в тлеющий огонек лучины.

Глядела, и мнилось ей, что летит она все ближе да ближе на свет. И вот уже не лучина, а свечи затеплены. И вовсе не у себя в комнате она, а в горнице Осоки, в темном углу притаилась.

Сама подруженька лежит на скамье, одеялами укрытая.

На бледном лбу испарина поблескивает. Губы алые потрескались. Воздух в комнате густой от сожжённых трав да хвойных веток. Такой хоть на хлеба ломоть мажь, хоть в горшок сливай на черный день.

От свечей видно кругом, словно в рассветный час. Вот мать Асоки украдкой глаза промокает, вот ее сестрица младшая тряпицу в воде мочит, а вот и дедко с хозяином о чем-то говорят.

Ойса потянулась к ним, и сразу слышней стало.

- Никуда она, кроме как в лес, нонче не ходила, и сам видишь, казюли ее не тонули, и по ветру ничего не принесло.

Одно только и может быть, что чужая волшба, – хозяин дома нахмурился, поглядывая на дочь старшую, дочь строптивую, до которой его наука не хворостиной, не полешком не доходит. Смотрит на кровиночку, угрюмится.

- Так и хворь могла прилипнуть не сегодня, а в другой день, - шепчет ему Гуня, - может, с ярмарки чей недобрый посыл привез?

Хозяин глядит на Гуню, усы пышные шевелятся, а слов не слышно.

- Ты, дед, на меня не сваливай, - наконец произносит он, словно что придумав. - Ясно дело, твоя приблуда на нее болезнь наслала. Мне дочка говорила, что Ойса на нее зыркала зло, да, вроде как, во след плюнула. А от этого сам знаешь, что бывает.

- Не Ойса это, - дед хмурится, глаза так и сверкают, - она дитя безвинное.

- Слухи разные ходят, – обрывает его хозяин, - ты слушай меня, дедко, я тебе зла не желаю, но ежели чужачка тут останется, быть беде.

Сказал так, и словно холодом Ойсу обдало, а после холода в жар кинуло. Огляделась Ойса - плохи дела. Стоит она посередине их с Гуней избы, а углы злой дым заволакивает. Вот уже огневицы по крыше скачут, бревна древние тлеть начали.

Метнулась она к кадке, потянулась к воде, пламя залить, а оттуда чья-то рука высунулась и «Хвать!» пальцы костлявые воздух у самого носа Ойсы ухватили.

Взвизгнула девушка, отпрянула и проснулась.