Ночная

– Только что мне теперь долги? А вот ты рисковала, живая, придя в Мертвый квартал!

Я вздрогнула, услышав новое имя привычных трущоб, и обреченно вздохнула. Образование, смекалка и пародия на жизненный опыт всегда пасовали перед крысиными инстинктами Старшого – даром что единственная наука, которую он осилил, была наукой выкручиваться и жить дальше.

- Мне нужна помощь нищей братии, - созналась я. – Храм готов оплатить…

- Храм?! – хищно прищурившись, перебил меня хозяин Нищего квартала. – Оплатить? Живая, ты слышала, о чем я говорил? Что нам, мертвым, эти чистюли на своем пьедестале? Любой нищий в этих трущобах готов убить их просто за то, что они до сих пор живы! И убил бы, если б только я позволил! – он зашелся надсадным кашлем, хватаясь за шею.

- Вы хотите мести? – искренне удивилась я. До сих пор я была уверена, что у меня начнут требовать то «волшебное лекарство», благодаря которому я умудрилась не заразиться, будут искать чудесное избавление от болезни.

- Мы хотим жить, - оскалился он. – Но жизнь ты нам не предложишь, верно, белянка?

Я прикусила губу и покачала головой, стараясь скрыть предательски заблестевшие от слез глаза, но все же сказала очевидное:

- Если бы был хоть какой-то способ, Храм уже давным-давно принялся набивать мошну, спасая знать и купцов. Но они так и не нашли ничего умнее, чем запирать людей в домах и молиться, чтобы зараза не пошла дальше.

Это прозвучало до того кощунственно, что в любом другом районе города меня бы безо всяких угрызений совести забили камнями. Но в Нищем квартале цинизм правил бал, и подобные изречения были позволены даже женщине.

По крайней мере, его женщине. Пусть и бывшей.

- Эк заговорила, - криво усмехнулся хозяин Нищего квартала. – А мне вот одна птичка напела, что ты теперь сама одна из них…

- Птичка? – Я недоуменно приподняла брови, судорожно соображая, кто из Нищей братии мог подслушать мой разговор с покойным настоятелем.

Но пока я вспоминала, из ближайшего сарая к костру вышвырнули весьма потасканного и явно побитого брата Раинера. От яркого света храмовник прищурил только правый глаз – левый надежно заплыл, и без того превратившись в щелочку, но, похоже, все-таки уцелел.