Камни на паркете

Запустив мастера, Марья Ильинична твердо пообещала себе сменить все лампочки и проверить зрение. Потому что совершенно седые вчера, сегодня волосы паркетчика явно отливали соломенным золотом.Потом все повторилось: вкрадчивое постукивание стыкующихся паркетин, иногда - шкварканье пилы. Варенье из кабачков, грибное ассорти, заготовка тыквы. То же блаженное забытье, и то же удивление от внезапного «Проверите?» у двери.На этот раз мастер выложил коридор перед маленькой комнатой, и больше половины большой. Узор здесь был другим – что-то более квадратное, только Марья Ильинична не смогла понять, что.

- Ну, пойдемте чай пить, - сказала она и упорхнула на кухню.Сегодня разговор был оживленнее. Павел Федорович даже сам задал вопрос – всего один, но личный.- Сын? – указал он на фотографию белокурого и голубоглазого юноши в парадной армейской форме.«Переехав» на кухню, вместе с буфетом Марья Ильинична взяла с собой ворох фотографий, которые обычно висели на стене. Главной среди них была именно эта. Ее радость, ее гордость, ее проклятие. Ее единственная память о тех пяти безумных днях, когда она предала свою Родину.- Да, Павлуша мой… - ответила Марья Ильинична, - в Афгане погиб.- Война не знает жалости, - серьезно проговорил Павел Федорович.- Да… ну, хоть Петрушу мне оставил, - Марья Ильинична показала на фото старшего внука, - ведь жизнь она, в конце концов, в детях.- Точно так, - задумчиво подтвердил Павел Федорович, - жизнь в детях.И посмотрел на послевоенную фотографию Ильиничны с темноволосым и черноглазым комбригом. И ничего не сказал.На следующее утро Марья Ильинична проснулась настолько бодрой и отдохнувшей, что даже пошла в маленькую комнату и сделала на новехоньком паркете «колесо», совсем как в молодости.- Дура баба, баба дура,- пропела она, рассматривая своя свои гладкие, практически без морщин, руки, - дура, лампочки смени, трам-пам-пам…Когда подтянутый и в разы помолодевший Павел Федорович позвонил в дверь, она даже не удивилась.В этот день Марья Ильинична планировала добить заготовки на зиму. Она носилась по кухне строгая, рубя, соля, кипятя, заливая, и тренькая крышками столь рьяно, что даже не заметила, что Павел Федорович давно уже оделся и стоит на пороге, наблюдая за ней.- Ой, вы уже? Сейчас-сейчас! – она вытащила из духовки пирог, стянула фартук и торопливо прошла к большой комнате.И замерла.- Это… это… да что же вы сделали-то…?Задохнувшись от возмущения, Марья Ильинична вскинула голову и собралась сказать… много чего. Но не сказала.