Танцы на Цепях

– А что в этом для меня? Для всех нас?

Ш’янт осекся. Если бы он мог бледнеть, то это, несомненно, случилось бы.

– Что ты хочешь услышать?

– Например, что ты можешь открыть двери домой? – глаза Граци потемнели, превратившись в настоящие омуты. В них можно было с легкостью провалиться и уже не выплыть на поверхность, – что можешь помочь своему народу вернуться в Энкул?

– Не думал, что тебя, полукровка, это волнует.

Граци скользнул вперед. Чешуя угрожающе зашуршала по доскам пола. Змей обвился вокруг Ш’янта, но не коснулся, будто даже прикосновение могло испачкать его.

– Что меня волнует – не твоего ума дело, Зима. В чем проблема? Берешь и обещаешь. В противном случае я палец о палец не ударю. Ты знаешь, что я не шучу. Пытать меня ты не можешь. Тебе нечем меня купить, но… – змей хищно облизнулся, – ты можешь дать слово.

– Это безумие! – Ш’янт упрямо вскинул подбородок.

Упрямство это было детским, совершенно не рациональным, но что‑то внутри – крохотный огонек противоречия – мешало просто согласиться.

– Ты, как ни крути, все еще король! – прошептал Граци, чуть наклонившись вперед, чтобы их глаза были на одном уровне, – и слово твое священно. Глупый закон, но он работает даже здесь, я точно знаю. Вернув тело, ты вернешь и прежние силы. Да и подумай сам! Ты тут всем поголовно задолжал. Народ устал от людей. Им нужна новая дорога и цель, к которой можно идти. Иномирцы хотят вернуться.

– Когда вам уже наскучит винить меня в своих проблемах?

– Никогда! – Граци пожал плечами, – это куда интереснее, чем винить самих себя.

Так что, Зима? Ты готов заключить сделку?

Усмехнувшись, Ш’янт взмахнул рукой и не без наслаждения наблюдал за паникой, всколыхнувшейся в глазах змея. Тот отскочил назад как ошпаренный, и едва не сшиб стол. Глаза превратились в прозрачные золотистые озера кипящего гнева, в горле заклокотало.

– Смотри, чтобы ты об этом не пожалел, змеиное отродье. Где мне расписаться?

Бегство в неизвестность

Липкий всепоглощающий холод, а вкус у него, как у подгнившей брусники.

Он пробирался под одежду, под кожу, вгрызался в кости и настойчиво толкался в рот, пробуждая в самой глубине волну тошноты. Не давал свободно вздохнуть, не позволял пошевелиться, но Май сражалась отчаянно. Рвалась на поверхность, к солнечному свету, домой, где ее должен был разбудить окрик матери. Пора просыпаться. Нужно заняться домашними делами.