Эмилер

Но это не существенно, она не ребенок и со всеми трудностями разобралась бы сама. Главное слово во всем этом — ей «не хо-те-лось!» Она застонала от отчаяния.

— Нога? — забеспокоился Райн.

Лея мгновение взвешивала, как ему ответить. Рявкнуть, чтобы отстал? Промолчать?

— Нет, — спокойно сказала она, презирая себя за слабохарактерность. — Не нога.

— Прошла?

— Нет…

Все, на что она сейчас способна, — не вступать в разговоры с врагом. Ну, как ему удалось влезть ей в душу? Она вновь всхлипнула.

Райн, не удержавшись, обнял ее, пытаясь успокоить. Он понял, что сделал это зря, когда от объятий напрягся в предвкушении, резко выдохнув сквозь зубы, а… Лея грубо отпихнула его, добавив немалую толику горечи к уже пылавшему раздражению.

Он не стал скандалить, а молча улегся на свою шкуру, решив для себя больше никогда к ней не прикасаться! Тем более не жалеть! И вообще позабыть, что она девушка, и относиться к ней как к вражескому солдату.

Лея поняла все правильно.

Он ее пожалел, а зачем ей жалость врага? Он и без этого разрушил все преграды и… каким-то образом направил все ее мысли на себя. Она ведь после попытки ее задушить могла убить его на месте?! Нет. Она связала его стазисом, прочла лекцию и отпустила. Еще и переживала, что разрушила хрупкое понимание между ними. Марок несчастный, вот кто она. Глупый обжора марок!

— В общем, это не важно, как там твоя нога и прочее. Нам надо проделать отверстие наружу, и ты будешь делать все наравне со мной, —раздался холодный голос лэра.

Это добавило остроты в ее и так далеко не миролюбивые мысли и намерения по отношению к спутнику.

— Отлично, согласна! Я проделаю отверстие, а ты приготовишь мясо! — равнодушно бросила она.

— Я его добыл, а ты жаришь! — рассвирепел Райн.

— Пробить проход и я могу. Причем без тебя! — отрезала Лея.

Они с ненавистью посмотрели друг на друга сквозь густую темноту пещеры. Но дальше этого маленького противостояния разумно не пошли.

Тишину, повисшую после перепалки, нарушал только тихий шорох воды, убегающей в лаз, пробитый Леей. Силу применять никто не хотел, а ругаться, высказывая то, что накипело за века войны, было бессмысленно. А то, что им где-то в глубине души хотелось поддерживать нормальные отношения, казалось обоим предательством по отношению к тысячам погибших соплеменников.