Право на одиночество

И опять законченной казалась только «Ложь».

Автор неуклюже поднялся, пристроил работы за шкаф и попытался забыть об этом. Отчеркнуть еще один кусок из того, что называют прошлым. Но забытье, чтобы стать самим собой, должно уже отринуть и самое себя. И обратиться в ничто. В нуль. В неполноценность… Последняя фраза картин уже не касалась. Сон исподволь прокрался в его мозги и отхлынул вместе с приступом головной боли.

В довершение всего Сергей поимел жуткое расстройство желудка – очередное наказание за наивную утрешнюю попытку поесть как следует в институтском буфете.

«Вот теперь пучьтесь и радуйтесь, молодой человек. Будет, чем призаняться. Гешефт так гешефт», – поморщился он, смакуя отвратительность собственного состояния. По счастью дома никого не было. И Сергей, наглотавшись таблеток, плотно оккупировал туалет. Сидя на горшке прочел целую главу «Опытов» Монтеня – «О суетных ухищрениях». Тужился, пыжился. Стискивал зубы, массажировал виски. Ничего не помогало.

Прожевав пачку активированного угля, он отправился на диван отвлекаться собственным изнеможением. Живот пучило. Внутри, глухо урча, перемещались газы. Тело покрыл липкий, холодный пот. Полный абзац для всяческих путешествий. 

В голове при всем при том расползлась необычайная ясность. Чтобы хоть чем-то заняться, больной принялся перебирать погремушки слов, сочиняя нечто трагическое вроде:

Когда расстроится живот,

Ходить из дома не пристало.

Кто раз изведал это – тот 

Не отойдет и полквартала

От милой двери в туалет.

Уж лучше быть рабом желудка,

Чем, наложив в штаны, весь свет

Пересмешить дурацкой шуткой…

«А не пойти ли мне к Гавриле? – Вдруг решил доморощенный страдалец. – Решено!» Он поднялся, намешал себе водки с солью и выпил эту адски лечебную смесь. Долго кривился от ее гадкого вкуса. Чтобы как-то прийти в себя, хватил еще сотку. Похмелился. Получилось вроде как за помин души: «Небо тебе пухом, Коля! В земле правды нет».

Пришлось полежать еще с полчаса, внимательно прислушиваясь к вещанию собственного чрева. Желудок заключил перемирие. Оклемался. «Теперь можно двигать», – решил Сергей и двинул на Васильевский в жесткую решетку перспектив и линий, чтобы утонуть в очередном дворе-колодце. Путешествие не обременяло. Приняв на грудь, он уже снисходительно относился и к толчее троллейбусов, и к вони подворотен.