Право на одиночество

 Потом и они умолкли. Осталось только одиночество среди одиноких вершин.

Сергей сидел, ощущая отчуждение высоты и наслаждаясь им. В голове не двигалось ни одной сколько-нибудь очерченной мысли. Он испытывал чувство близкое к блаженству. Сидел, пока мокрая одежда не начала деревенеть от мороза. Холод пробирался внутрь и вместе с усталостью загонял в тело апатию. Дальнейшее пребывание на вершине грозило превратить верхолаза в ледяное изваяние. Он был к этому еще не готов. Но спуститься назад оказалось еще труднее.

 

Ноги скользили по откосам, сбиваясь на бег, и тело неслось сквозь заросли кустов, путаясь в переплетениях веток и глубоком снегу. Мышцы отказывались повиноваться, и Сергей кубарем летел вниз, кувыркался в мокром месиве, пока не удавалось зацепиться за подвернувшееся дерево. Долго лежал, приходя в себя. Поднимался. И следующая попытка заканчивалась точно также. Когда он добрался, наконец, до подножья, руки тряслись и ныли от многочисленных ушибов и ссадин. Мокрую одежду покрывал слой грязи.

Но внутри продолжало жить ощущение высоты. Ее великолепие и холод. Теперь уже навсегда. 

«Ничего, в следующий раз будет легче», – думал тогда Сергей.

В следующий раз будет легче, – выговорил он сейчас в глаза замершей ночи.В следующий раз.

Сергей только заскочил на работу и поехал к себе. В нору, как зверь после охоты. Придя домой, он обнаружил в почтовом ящике новое письмо от Кати и, не распечатывая, отправил его в помойное ведро. Это прошло. Зачем лечить прыщи на теле покойника? 

Для начала он попробовал напиться.

Чем не метод? Купил флакон и приговорил его на одного. К концу содержимого почувствовал, как происшедшее съеживается и расплывается. Рвется мокрой газетой. Реклама фильма ужасов сползла с доски объявлений. И эти клочки и лоскутья неслись сквозь мозги, мельтешили и складывались в еще более жуткие картины.

В этот день пришло 40 дней Николаю. Все снова собирались вместе. Сергей не пошел на новые поминки. Он был сыт по горло премудростью составления силлогизмов.

И теперь – чем дальше, тем больше – боялся проболтаться.

Живущая внутри тайна ворочалась внутри, обжигая внутренности. Он все еще не смог сжиться с ней. И тем противней было врать и изворачиваться, особенно, в кругу близких друзей.

В комнате, прислоненными к шкафу, стояли три полотна с оборачивающейся женщиной. Он повернул их к свету, уселся напротив и уперся взглядом в изображения. Долго ползал глазами по краскам, отвлекался и снова ловил ощущения.