Отражения

За этой суетой лорд Парсиваль чуть наклонился ко мне:

— Если вы не против и если у вас есть силы, Мари, — сказал он. — Нам нужно поговорить. Без лишних ушей. Не переживайте, — добавил он, заметив, что я испугалась. — Это касается вашего платья, а не того, зачем вы навещали моего друга пару дней назад.

— Вы знаете?! — яростно прошептала я.

Парсиваль сощурился.

Я почувствовала, как краснею.

— Это между нами, леди Лидделл, — сказал Парсиваль. — Кто-то подобный приступ любопытства не поймет.

— Да, — сказала я, потому что хорошо помнила, как все это воспринял Кондор.

***

Изалотта Гедвиг отвратительно играла в снежки.

Она вообще была достаточно неуклюжей, застенчивой настолько, что, казалось, еще немного — и бедняжка начнет падать в обморок от звука собственного имени. Все, что она умела, это молчать, опускать глаза в пол, когда к ней обращались, и, натыкаясь на все углы и все предметы в комнате, приносить то, что ее просили принести.

Кармиль, нащупав слабину, поняла, что нашла себе жертвенную овечку.

Амелия — прониклась сочувствием.

Неуклюжесть и застенчивость в глазах Амелии не были чем-то плохим, а вот тишина, которая царила в комнате, если в ней оставалась только Изалотта, в понимании Амелии была настоящим сокровищем.

Остальные девушки — из знакомых там были Летиция Харрингтон, Луиза Эстелла Лакос и еще одна, Сьюзен Далтон, Амелия видела ее, но имени тогда не запомнила, — имели раздражающую привычку создавать болтовню из ничего.

Они с равным энтузиазмом обсуждали своих наставниц, учителя танцев, розочки на платье Луизы Эстеллы, даже глаза Амелии, что Кармиль пресекла почти сразу, потому что видела, что сестре это неприятно.

Это утомляло настолько, что хотелось сбежать, повернуть время вспять и остаться в Эривэ — или вмешаться в процесс отбора, топнуть ножкой, найти таких же, как Изалотта, молчаливых, спокойных, неуклюжих, мечтательных.

Похожих на нее саму.

Впрочем, думала Амелия, собирая из податливого, липкого снега еще один снежок, возможно, разница сгладится, через пару недель все придет к равновесию: ей, Амелии, перейдет говорливость ее новых подруг, а они поймут, когда лучше молчать и не спрашивать ни о чем. Пока же они казались ей певчими птичками, обращенными в человеческих девушек: яркое оперенье и звонкие голоса, но песня одна и та же, из раза в раз, потому что другой не умеют.