Ошибка берегини

Почему Боги не стерли его, когда отмерили ей бесконечный навий век взамен потерянного до срока человеческого?

Если непостижимые всеблагие Боги сделали ее светлой берегиней, как они могли оставить жить в людской крови ее проклятие? Поколение за поколением яд ее позабытой ныне ненависти тек в жилах прадедов Макса и терпеливо ждал, пока последний из их рода не ступит на восаградскую землю. Любая ненависть человеческая уже давно бы выдохлась, как давно истлели кости тех, кто вызвал эти чувства. Кем они были? Атка не помнила.

Кем была она сама, когда могла проклинать? Атка не знала. Теперь-то не могла бы возненавидеть. Ее сердце давно успокоилось, затихло.

Атка положила ладонь на грудь, чтобы убедиться, что сердце все еще молчит, не бьется в клетке ребер, как у смертных.

И меж тем что-то она все-таки сумела вспомнить.

Она помнила яркие синие глаза. Такие называли «зимними» целую вечность назад, а потом перестали, потому что память о Великой Зиме отодвинулась, и той темной волшбы, что окрашивала глаза людей в такой злой синий цвет, уже не творилось под солнцем.

Она помнила красивое лицо мужчины, чьего имени не сумела бы назвать спустя много тысяч человеческих жизней. И то вспомнила она его только потому что у Макса было такое же лицо, когда он думал, что на него не смотрят.

У него было такое выражение, будто он один в целом мире и больше никого нет: ни смертных, ни духов, только он; и все, что создали Боги, — в его единоличном владении. И при этом он будто бы вовсе не этого хотел и не о том просил Богов.

Хотя чему дивиться-то? Он пил болотную воду и разговаривал с Марой, он узнал о Нави, и волшбой его вытянули из Яви, пусть и на короткое время пока. Еще хорошо, что после такого у его лица есть хоть какое-то выражение.

«Макс Запольский. Вот отчего ты никак не шел из головы. Вот отчего образ твой вцепился в мысли, как репей в косу. И не выдерешь его без муки и слез», — с отчаянием думала Атка, держа в кулаке колючее золотое солнце на цепочке. Солнце пекло ладонь. Лучи впивались в кожу.

Был темен и страшен мертвый зимний лес, и это запомнилось еще крепче.

Атка и теперь его боялась.

Но он был внутри, как у Марки. Где-то там, куда уже не дотянуться. Как вечная мерзлота под живой землей, на которой давно цветут яркие цветы и зреют истории, каждая из которых может стать ключом для чьей-то тюрьмы. Атка так привыкла растить эти цветы для своей и чужой радости, что совсем забыла думать о том, как может пугать вечная мерзлота в глубине души.