Ненависть и свет между нами

Так что вел Ворн спотыкающуюся, едва держащуюся на ногах девчонку и удивлялся своим воспоминаниям о доме и сестре, о которых не вспоминал уже лет… много, бездне света, которая в этом почти детском теле, где-то прячется, и поведению илфирин.

“Кто хочет видеть свет – видит свет, кто ищет тьму – тьму и обрящет.”

Нетленный увидел, почуял и явил, чтобы все увидели. И при том четко обозначил: это – мое. Как истинный темный себя повел. Хотя Эф-Феррату здесь, в оазисе, который итак его по праву, даже воображаемых соперников не было.

Не перед кем было границы дозволенного обозначать. А для девчонки в глазах соплеменников одинаково плащ нетленного на ее плечах или его же личное тавро, каким метят домашних светлячков.

И Пехт понял, что встрял с козой по брови, раз хэлль ее ему поручил. Не надо приказов, и так ясно-понятно, что в личные няньки мелкой назначил.

Жалость тут же сменилась раздражением. Будто обязанностей других мало, так еще и за козами присматривать. Ворн уже более четырех десятков лет личным хранителем никому не был, неблагодарная работа.

Как раз от нее караваны водить и сбежал. Вот и бегает до сих пор, как падальный пес, прикормленный к одной руке. И будет бегать, пока сил хватит или терпения нетленного, потому что возвращаться некуда.

Все пробегал. Своей семьи не завел, ту, в которой рос – потерял. Ни дома с порожком, ни дворика с кустами кислой ягоды-барбарики, ни сестрицы Луцики.

Если бы не Бездень, древний изумрудный карьер, даже не нашел бы, где дома стояли. Остался от Лив один пепел, а тех кто выжил – светлых, по другим оазисам развезли.

А тут коза бестолковая. С разговорами. И цитаты из писания слово в слово. Скажет и смотрит, дергает полумертвую совесть за жвалы, а его, Пехта, за живое, за нервы. Один в один Луцика. Та тоже всегда так смотрела, когда он являлся в дом раз или два за год. И сразу поняла, когда он к тьмапоклонникам подался. Ничего не сказала.

Она редко говорила, лет до пяти вообще ни слова, мать с отцом думали, что немая, к целителю водили, но тот только руками разводил.

Заговорила, когда он впервые на крыльях в дом влетел, назвала по имени.

Однажды пришел, а Луцика одна. Он тогда как раз к Эф-Феррату попал, первый переход, первые большие деньги, уговаривал ее в Навьгорд перебраться, как чуял. От чутья и стыда, что ей пришлось одной родителей земле отдавать деться было некуда и Ворн нашел в погребе пузырь с настойкой из барбарики, которую отец делал, пил и продолжал уговаривать. Устал.