Ненависть и свет между нами

Внутри фигуры дрожало и множилось, комок подкатывал к горлу, а на горизонте вставало рассветное зарево. Свет очерчивал распахнувший серпы крыльев силуэт, по серпантину дороги, красно-бурой, будто политой кровью, такого цвета был там камень, от Старого места спускалась вереница мобилей.

Юрай едва успел опрокинуть голову за край гамака. Гадко запахло кислым, а во рту стало горько. И снова в груди кололо нестерпимо, будто туда пяткой трости пнули.

“Твое время”, – гудело пламенем изнутри.

“От огня – свет, – голосом, похожим на голос матери шептали потревоженные порывом ветра яблоневые листья.

Сознание поплыло, на миг померещился зал со множеством не то зеркал, не то дверей, а потом в зад ужалило перо, которое Юрай вроде как вытряхнул, и все пропало.

Рассвета еще и близко не было.

Юрай выбрался из гамака, вымыл рот от горечи, тишком пробрался в комнату сестры и там и сидел, держа в руке фигурку с крыльями, пока не рассвело. Глупая кошь и не знает даже, что на самом деле родилась на День Гнева, а мать уговорила целительницу записать позже.

Ворн

Коза смотрелась мелкой и на сестру совсем не походила ни лицом, ни повадками, и все равно была как Луцика. Чужая девчонка совершенно, совершенно незнакомая, но стоило дотронуться до накрытых плащом нетленного напряженных в камень плеч… Не ударило, а будто он домой вернулся, и вроде ничего такого и как всегда, просто дверь открыл, а оттуда – свет и тепло.

Света от нее, когда парень местный полыхнул, было столько, что у всех темных внутрянку скрючило.

“От огня будет свет”, – тут же всплыло в голове.

Строки темной схимы все чаще просились на язык, чем старше становился. Но в тот момент Пехт только глазами по совьи лупал, соображая, он в этом мире пока что, или уже на том, так обожгло. А нетленный девчонку за руки держал и знай себе лыбился. Клычищи вывесил, глазами блещет, довольный, тварюка хищная.

Козу вдруг жаль стало: сердцем кричит, убивается, кем-то важным был для нее парень с проклятым даром, а нетленный добьет.

Но тут Эф-Феррат удивил, хотя Пехт с ним давно через пустоши ходит и всякого его видел. Илфирин сдернул с себя плащ, козу спрятал, отчего та мигом притихла, как кутенок под теплым покрывалом, прямо на него, Пехта, глянул, будто мысли прочел про жалость, и толкнул мелкую ему в руки, велев отвести в отдельный мобиль.