Ненависть и свет между нами

Лежал лицом на столе, а Луцика гладила по волосам, жёстким, как у отца, похожим на перо. Она любила его в вороньем теле, из-за ворна видно и любила. От которого после посвящения только волосья остались. И скелет. И совесть, которая, оказывается, есть и ест похуже тлена.

Коза стала вдруг своя. За три шага буквально. На четвертый. Пехт шкурой чуял. Сам себе удивлялся, но натура выла и голосу разума и чувству самосохранения внимать отказывалась. Держался как мог, а потом все равно. Говорил с девчонкой, когда запретили говорить, гулять пускал, хоть нельзя было, потому что у козы глаза делались пустые, как выгоревшие стекляшки.

Не досмотрел. За тот раз, когда всех светлых наживкой выставили, вроде как не виноват, но и виноват тоже и на месте нетленного себя не просто вон выгнал бы.

Или нетленный и сам вот так же? Чует свое? Бросил все, вернулся, дышать заставлял, нянькался как с дитем, сидел с ней ночь.

Ну и лицо было у Эф-Феррата, когда коза руку в панцире живого серебра своими пальчиками цапнула и под свернутый подушкой плащ…

Неужели мелкая настолько ценна, что хелль готов сидеть на грязном полу рядом с койкой, полуголый, изгвазданный не пойми в чем, лишь бы девчонка продолжала сладко сопеть во сне и улыбаться, будто не в старом мобиле после побоища спит, а дома, под яблонями в гамаке?

Не удержался, спросил:

– Что в ней такого особенного?

– Ничего особенного.

Совершенно. Ровным счетом ничего и свет. В этом совершенство.

– Ничего не понял.

– Все ты понял. Проваливай. В душевой прибери и почини, что сломал.

Здесь потом все вымоешь. После.

– После чего?

– Пехт. В этот раз ты наглее, чем обычно. Следующий мой караван уйдет без тебя.

– Ваша воля, хэлль.

Пехт бы и сам ушел. Что-то там происходило такое, чего он ни понять не мог, ни вообразить, не укладывалось это. Так что даже с радостью вышел и пошел порядок наводить и чинить, что сломал. А пока наводил и чинил – слушал, как было тихо.

Туфли, совершенно испорченные, Ворн так бы и выбросил, если бы в одной что-то не перекатилось. Бусина? Камешек.

Обычный серый камешек, каких полно на любой дороге, но коза в этих туфлях с момента отъезда в Идир была и не могла не заметить, что там что-то мешается, а значит заметила и оставила. Пехт тряхнул туфлей, поймал камешек на ладонь и спрятал в кармане. И забыл. Вспомнил только когда в Навьгорд прибыли.

Коза выглядела ровно так же как в День Гнева – понятия не имела куда себя такую деть, поэтому стояла, обняв себя руками, колотилась и старалась дышать. Одна.