Ненависть и свет между нами

Я в тот момент была ему как десерт после ужина: полюбоваться, ковырнуть ложечкой, лизнуть взбитый в пену крем, раздавить губами ягодку и оттолкнуть блюдце.

До меня только начало доходить, что могло произойти, если бы не этот парень. В груди дернулось, я вдохнула.

– О! Не ной только ладно? Стой ровно.

На плечи легла тяжелая кожаная куртка, придавив, будто мало мне было подступающей паники от того, что я понятия не имела, как быть, куда идти и что делать, если этот “спаситель” тоже пожелает приз за спасение.

Окутавший меня запах был странный: снаружи приторно-сладкий и терпкий, так пахнет дым от погребальных курильниц, а внутри – горький, как вкус лимонной кожуры, и такой же… яркий.

Парень потер переносицу, надавил в уголки глаз, полез в карман накинутой на меня куртки, что-то достал, положил под язык и буркнул:

– Идем.

Не разобрать, чего в его ворчании больше, раздражения или досады, что он со мной связался, и теперь возится вместо того, чтобы идти, куда он там шел. Домой? К мельдам? Или в одно из этих пугающих воплями, запахами и кричащей отделкой заведений, которые я так старательно обходила, что теперь не пойму в какой стороне от станции, где по глупости сошла.

Вверх смотреть бесполезно, над головой если не решетки и платформы, то плотный облачный слой. Настолько плотный, что вряд ли солнечные лучи сюда хоть когда-то заглядывают, а если и заглядывают, то так же теряются в хаосе нагромождений из железа и пласта. Зато режущий глаза пустосвет брызжет отовсюду. С вывесок, рекламóроков, комков гирлянд и стеклянных груш с витком спирали внутри.

Было не понять, утро или вечер, а может уже вообще ночь и меня хватились, но капля в ухе молчала, как и мое ощущение времени. Оно сбилось совершенно, вместе с чувством расстояния и направления.

– А ты везучая, будто тьмой поцелованная, св… светлячок – запнувшись, сказал парень и хрипло рассмеялся нелепому сравнению. – Так далеко убежала и даже не попалась никому на зубок.

После того, как подробно выспросил, где я сошла, “спаситель” велел не трепыхаться и не орать, прижал меня так, что я оказалась у него под рукой, спеленутая курткой, как в коконе, и мы пошли.

Он повел. И я надеялась, что к станции, а не к себе или еще куда.

Когда говорил, наклонялся к самому уху. Мне было неприятно, ведь его дыхание, не слишком свежее изначально, а может от той штуки, что он в рот закинул, касалось моей кожи.