Одна Зима на Двоих

— Я не умею…себе, — призналась она, вытягивая ладонь из его захвата, потом угрюмо добавила, — я вообще почти ничего не умею. Один раз только лечила. И то случайно.

Он ее уже не слушал. Открыл сундук, скинув, едва постеленную шкуру, покопался там и достал две бутылочки. Одну побольше в темном стекле, вторую маленькую светлую.

— Иди сюда, — зубами вытянул тугую пробку и сплюнул ее в сторону. По шатру тут же разнесся резкий, горьковатый запах трав, — давай руку.

Что-то подсказывало, что лечение кхассера будет не из приятных, поэтому Ким не спешила исполнять его приказ.

Подозрительно принюхивалась, пытаясь определить, что это за эликсир, но ее познания в травничестве были слабыми, а Хасс не любил, когда его заставляли ждать. Он шагнул к ней так стремительно, что Ким не успела даже отшатнуться, схватил за запястье и щедро плеснул на кожу.

Ей показалось, будто кисть опустили в котел с кипящем дегтем. Больно и горячо. Ладонь тут же покрылась бурой пеной. Пузыри надувались, лопались и снова надувались.

Она зашипела от боли, попыталась вырваться, но Хасс держал словно в тисках.

— Терпи! Станет легче.

Легче? Да у нее сейчас остатки кожи с руки слезут! Она давилась, глотая слезы, сдерживалась из последних сил, чтобы не застонать, но не проронила ни звука. Только воздух ртом хватала, как рыба, выброшенная на берег. И вот когда уже дыхания совсем не осталось и перед глазами начало темнеть, боль стала успокаиваться, пока наконец совсем не ушла, оставив за собой теплое покалывание.

Все так же не разжимая своей хватки, Хасс подтащил ее к умывальнику и ополоснул руку прохладной водой.

Пока она выглядела еще ужаснее, чем минуту назад, но по ощущениям стало легче. Тогда он открыл вторую бутылку, выдавил несколько густых капель себе на пальцы и быстрыми четкими движениями размазал по ее ладони, прошелся по тонким трепещущим пальцам, перешел на тыльную часть руки.

Пахло мятой, липовым медом и еще чем-то холодным, словно горный ручей, а там, где мазь соприкасалась с кожей, та будто немела, теряя чувствительность.

Ким смотрела, как он быстро, умело обрабатывал ее раны и не дышала. Его прикосновения были твердыми, но не грубыми, и какими-то волнительными.

Не дышал и Хасс. Только с каждой секундой становился все мрачнее. Его рот сжался в жесткую тонкую линию, на скулах играли желваки, а выражение янтарных глаз нельзя было разобрать.

Закончив с процедурой, он достал мягкую, чистую холстину, разорвал ее на полосы и туго перевязал ладонь пленницы.