Зеркала. Темная сторона

Ульрих вмешался вовремя:

— Я думаю, господин Феррано, вам следует извиниться перед госпожой Хёльдой, — сказал он строго. — Раз уж вы заставили ее прийти сюда из другого конца города. И после этого мы все разойдемся. Раз у пострадавшего лица нет никаких претензий ни к кому из присутствующих.

Хёльда стояла, улыбаясь, и нервно теребила пальцами тонкую, похожую на блестящую черную змейку косу. Когда о ней заговорили, Хёльда подняла взгляд от пола и посмотрела на присутствующих так, словно только что поняла, где находится.

Она казалась отрешенной, сонной и чуть грустной. Как всегда.

Когда господин Феррано, таща за рукав сына, прошел мимо нее, бросив сквозь зубы извинения, Хёльда лишь пожала плечами и улыбнулась шире.

— Ну что вы, почтенный, — ответила она. — Вы лишь помогли мне оказаться в нужное время и в нужном месте.

Ее взгляд, ставший вдруг острым, устремился куда-то наверх, туда, где заканчивались ступени лестницы.

К счастью, никто, кроме Герхарда, не придал этому значения.

***

Я ничего не понимала.

События развивались так стремительно, что я не могла отследить связи между ними.

Вот я стою на лестнице, на самом верху, скрытая сетью морока, и наблюдаю, как назревает буря.

Вот Кондор спускается вниз, говорит пару фраз — и буря стихает, не успев начаться. Кто-то уходит, кто-то остается, и по тому, как смотрит на меня Герхард, я понимаю, что морок снят.

Я снова видима, хотя, кажется, невидимой я была только для тех, кто только что ушел.

Вот меня тоже ведут вниз — в личную гостиную господина Герхарда, почти уютную, почти теплую, сажают в кресло, и через какое-то время служанка приносит нам травяной чай.

Утром я чувствовала себя защищенной, сейчас это чувство исчезло, погребенное под виной, страхом, настороженностью и тревогой. И холодом, потому что все вокруг вдруг стали такими серьезными, такими отстраненными, словно чужими, и от этого я чувствовала себя еще более виноватой.

Чашка в моих руках дрожала.

Мастер Оденберг стоял, заложив руки за спину, за креслом девушки, которую мне представили как Хёльду.

С самого начала мне было ясно, что ему не нравлюсь я — или все те события, которые со мной связаны, но Герхард сдерживает эту неприязнь — из вежливости или из опасения вызвать недовольство Кондора. Сейчас же Герхард смотрел на мир — и на меня — почти враждебно, словно и я, и мои спутники, оба два, были источником угрозы.

Не для него.

Для той, которую он защищал.

Если честно, я его понимала.