"Неотложка" вселенского масштаба

— Да…

Мои руки продолжали двигаться, а я сама будто парила в какой-то едва уловимо звенящей сверкающей пустоте, слова Валентина превратились в мягкий поток образов, лишь отчасти похожей на слова, чуть размазанным эхом, отзвуком, вибрирующим в сверкании.

— Отец отсоветовал. И я начал медленную осаду. Помнишь, Лика, как я приезжал к тебе через день? Это было непросто — континент большой, сдвиг по времени и ресурсы... Но я приезжал. А в это время...

Парень окружил Лику заботой, понемногу перетягивая её в столицу, где была его жизнь.

Создал целый институт биоинженерии, чтобы её, как талантливого молодого биоинженера, пригласили работать в столицу, нашёл надёжного человека на место Лики в провинции — она волновалась, чтобы не пропали её.

Голос Валентина заплетался в хоровод блёсток, когда он смеялся над тем, как Лика сопротивлялась ухаживаниям, требовала скрывать их отношения, с неохотой и невероятно медленно склонялась к мысли, что им нужно пожениться, и каким терпеливым и настойчивым он был.

Я слушала и не слушала, плыла по сияющим волнам, контролируя лишь расслабленность в теле, а руки погружали кустик за кустиком на их новые места.

И радовалась, что не могу видеть, как Валентин смотрит на свою невесту.

Наверное, если бы я была в полном осознании, то манекену в зале силы пришлось бы несладко, а моё тело снова гудело бы от нагрузки от прохождения полосы препятствий. Но я была слишком отстранена, и просто, без привычного отторжения, слушала и понимала: Валентин любит свою Лику и ради неё сделает много.

Уже сделал. А вот Игорь не любил меня. Никогда.

В воспоминаниях мелькнуло лицо Игоря, его приподнятая бровь, кривоватая ухмылка, наглый взгляд. Мне хватало только этого, чтобы смотреть в его глаза, не отрываясь, и развязывать шнуровку платья, чаще дыша.

Обо мне никто не заботился, меня никто не привязывал. И здесь, в этот момент, в обычном состоянии у меня потекли бы слёзы, но сейчас – нет.

Я вспоминала, как прижималась к Игорю, терлась о него щекой, а потом заглядывала в глаза и всё спрашивала и спрашивала:

— Ну скажи, ты меня любишь? Ну? Скажи!

Он улыбался уголком губ и молчал.

А потом хватал меня за затылок и впивался в губы поцелуем. Жестко, властно, больно. Когда отстранялся, говорил:

— Ещё какие-то вопросы остались, Лёля?

И я замечала в глубине его глаз тот опасный огонёк сумасшествия, что пугал абсолютно всех, и все вопросы, действительно, мгновенно исчезали. Иногда огонёк тут же гас и жизнь шла своим чередом.