Воротиться нельзя влюбиться!

— Иначе я Емелю разбужу, уж он-то вам поможет съехать прямо в канаву!

Евпатий Егорыч демонстративно выложил на стол три золотые монеты, хмуро зыркнул на меня и приказал:

— На выход, Маруся.

Я захватила сумку и порадовалась тому, что успела и поспать, и поесть. А когда в поле зрения обнаружился ещё и нужник, и вовсе обрела дзен. Видимо, спокойных ночей с такими попутчиками ждать всё равно бессмысленно.

Старый принц молча взнуздал виновато опустившего голову Раджу, помог мне сесть в седло, а потом как рявкнет:

— А ну мчи во всю мочь! Иначе жди хлыста!

— Нельзя же живого коня хлыстом-то! — возмутился любитель кобыл и мочёных яблок, но под грозным взглядом хозяина сник и подчинился.

— Угнетатель ты, Евпатий Егорыч! Тиран и самодур!

— Ты мне тут ещё покочевряжься! — дыхнул на меня кислым пивом всадник, и тем охоту кочевряжиться отбил у всех присутствующих.

А дальше мы поскакали, а вернее — полетели сквозь зимнюю ночь.

Я натянула шапку, капюшон и съёжилась. Раджа перешёл на бешеный галоп, и стало страшно даже думать о том, чтобы свалиться с седла.

На такой скорости живого места при падении не останется! А конь тем временем всё набирал и набирал ход, и вскоре я с ужасом осознала, что копытами земли он не касается. Скачет по воздуху, по зимней метели, по ночной глади, будто так и надо.

Я впала в шок, и мой шок впал в шок.

Мы взмыли в облака, запутались в снежной круговерти, а потом вырвались из неё в чистое чёрное небо. Звёзды смазались, превратившись в лучи, а Раджа скакал по вершинам облаков, только белая грива развевалась.

От восторга и ужаса заломило зубы. Я широко распахнула глаза, чувствуя себя ни мёртвой, ни живой. Ни настоящей, ни придуманной. Ни счастливой, ни отчаявшейся.

Когда мы начали резко снижаться над огромным залитым светом луны городом, я испытала и сожаление, и облегчение. Раджа недовольно пырхнул, врезался копытами в заледеневшую дорогу и резко затормозил у огромных резных ворот, ведущих к большому тёмному терему. Если б не Евпатий Егорыч, я бы перелетела коню через шею и распласталась бы на заиндевевшем тракте, но старый принц удержал, не дал упасть.

Ловко спрыгнул с коня, став вдруг решительным и собранным. От былого разухабистого старичка-шутничка не осталось и следа.

Передо мной стоял суровый, опытный, битый жизнью мужик. Старый, но способный заткнуть за пояс десяток пышущих силой юнцов, стоит его только разозлить.

— Отворяй! — Евпатий Егорыч несколько раз прогрохотал по воротам.