Дыхание ветра

Ночью бродил в лесной глуши.

Отец показал труднопроходимый участок леса, сплошь заросший диким кустарником и заваленный скальными глыбами. Эти дебри были хороши тем, что вероятность столкновения с человеком там была ничтожна. Такой встречи я боялся больше всего на свете, не зная, на что могут толкнуть меня звериные инстинкты.

Я научился двигаться совершенно бесшумно, плавно и естественно. Безошибочно определял источники различных запахов и звуков. В обличье лохматого хищника часами носился по ночному лесу, развивая бешеную скорость.

Плавал в бурной холодной реке, несущей свои воды прямо из горного ледника.

Единственное, чего я упорно избегал — это встречи с людьми.

Моему внутреннему зверю нравилось ощущение свободы, которое давало звериное тело, но в глубине души пульсировало горячее желание освободиться от проклятой звериной шкуры раз и навсегда.

В иные моменты разум полностью сливался со звериным. Я двигался, видел, слышал, даже думал, как зверь.

Поддавшись звериным инстинктам, охотился. Однажды даже посчастливилось добыть одного старого худого зайца. Я долго выслеживал зверька, потом мчался вслед за ним по лесным дебрям, догнал и, всё же, схватил огромными челюстями, услышав хруст мелких костей.

Брызнувшая прямо в пасть кровь, не вызвала ничего, кроме приступа тошноты. Я точно убедился, что не смог бы съесть никакое животное — сырое мясо вызывало только сильное отвращение.

— Ты определёно единственный в своём роде! — сказал отец, когда я, превозмогая тошноту, принёс из лесу убитого мною зайца.

После ночных прогулок возвращался домой уставший, много ел и засыпал беспробудным сном, не имея сил даже думать. Просыпаясь ближе к ночи, снова отправлялся в лес и сломя голову носился по самым труднопроходимым местам, пока не начинали гудеть мышцы. Бросался в бурные воды реки, в самые глубокие места, за несколько веков выбитые потоками вод под порогами горной реки.

Боролся с течением, остужая разгорячённое тело и измученную несчастную душу.

Неосознанно стараясь заглушить боль от расставания с дорогой мне девушкой, ведь встреча с ней теперь была невозможной, отчаяние от того, что мне был неизвестен смысл моего существования в образе зверя, и опасаясь самого худшего, я старался нагружать своё тело всё больше и больше, и боль в мышцах хотя бы ненадолго заглушала душевную боль.