Зеркала

Отвратительная штука — эта их магия, когда ею владеешь не ты.

Кондор продолжал сидеть на полу рядом и смотреть на меня без тени сочувствия на лице. То, что он сделал, кажется, ни капли его не волновало и не трогало — подумаешь, заставил какую-то там девчонку успокоиться. Радикальным методом. Показал, на что способен, когда не строит из себя лапочку и не шутит про злых коварных чародеев.

Которым, похоже, и являлся на самом деле.

Я попыталась открыть рот, чтобы сказать ему об этом, но не смогла — открыть открыла, но связки все еще не слушались меня.

Вместо того чтобы наорать на волшебника, я позорно разрыдалась, хлюпая носом так, что еще чуть-чуть — и сорву к чертовой матери слизистую и пойдет кровь. В груди было больно, словно кто-то прошелся железным скребком и содрал что-то важное, что-то, что защищало меня, как мягкий теплый кокон, от темноты и печали.

Кажется, Кондор попытался все-таки протянуть руку и дотронуться до меня, но едва я это заметила — сразу вскочила, найдя в себе силы, и стремительно, молча и не прекращая рыдать, выскочила из кабинета.

Прямо в дверь, которая открылась за мгновение до того, как я коснулась ее.

Мимо ошарашенного таким моим появлением Ренара, открывшего дверь с другой стороны, мимо узких окон, за которыми была тьма, через коридор и темную гостиную — куда-то в глубину зачарованного замка, из которого было не выбраться.

Не ночью, так уж точно.

Коридоры были пусты, только волшебные кристаллы зажигались, стоило мне свернуть за очередной угол — рядом со мной и чуть впереди, как болотные огоньки, словно сам замок подсказывал мне, слишком злой и все еще рыдающей, куда нужно идти.

Шаг за шагом, ступенька за ступенькой, поворот коридора за поворотом, галерея за галереей — до дверей, за которыми меня ждали мои комнаты.

Тоже темные.

Тоже пустые.

И, наверное, в тот момент это было хорошо.

Чудеса и чудовища (1)

Темнота за пределами комнаты была такой густой, что, казалось, прилипала к окнам с другой стороны, как амальгама — к зеркалу.

Ренар подошел ближе и немного сощурился, всматриваясь в сумрачную поверхность оконного стекла, за которой смутно виднелись очертания гор и яркая растущая луна, зависшая над ними в ожидании своего близнеца.

Кондор стоял рядом и молчал, скрестив руки на груди и чуть сгорбившись — это он-то, с детства приученный держать спину прямо, словно от этого зависит равновесие мира. Он смотрел в пол, криво усмехаясь, и, кажется, совершенно не чувствовал себя виноватым.