Погода нелётная

Он уже один раз почти привык, а теперь вспомнил снова: иногда у Маргареты бывала совсем своя логика, видимо, пресловутая женская.

Макс наполнил лейку заново и отошёл, погладил старенького станционного виверна. Он был почти выцветший от седины и какой-то ссохшийся, почти в полтора раза мельче Рябины. На неожиданное соседство он реагировал с поразительным безразличием.

Темнота сгущалась. Дождь всё шёл и шёл. В фонарь у двери станции бились мохнатые ночные бабочки.

— Мне бы тоже, — Макс говорил в сторону, — освежиться.

— Ещё как! Ты смердишь, я тебя на порог не пущу в таком виде. И вообще, ты знаешь, что мыло — лучший друг человека?

— А ты пахнешь одними ромашками.

Маргарета слезла с лестницы, скривилась, размяла плечо. Потом мотнула головой и отряхнула руки:

— Пошли. Покажу тебе мои удобства.

А Макс улыбнулся:

— Пойдём. Надо говорить — «пойдём».

Макс приподнялся на локте, легонько подул Маргарете в лицо. Она спала, вцепившись в его рукав и смешно, по-детски насупившись.

На койке блестела боком кастрюля, рядом драными тенями навалились на стену максовы сумки. А люди устроились на станции почти так же, как в лесу: постелили на полу и уснули в обнимку, как трепетные любовники в дамских романах.

Темнота была кромешная, только в окошко заглядывали две половинки лун, наполняя станцию плохо различимыми серыми силуэтами и отдельными бликами. Маргарета глубоко, как-то важно сопела и не хотела отпускать рукав, но Максу удалось заменить его своим краем одеяла.

Фанерный пол под ним скрипнул. Маргарета завозилась. Макс замер с поднятой ногой, но девушка глубоко вздохнула во сне и зарылась носом в подушку.

Макс нашарил её плащ и вышел, мягко притворив дверь.

Дождь так и шёл, тихий и печальный. Макс чертыхнулся и запоздало сообразил, что не обут и стоит босыми ногами на мокрой приступке, которая изображает здесь порог, — и что его ботинки сушатся под койкой, а портянки и вовсе валяются бесы знают где.

Подкатал штанины повыше, прошлёпал по лужам к навесу.

Виверны тоже дремали. Безымянный станционный старичок, кажется, за всё это время даже не пошевелился: так и висел вытянутой кожистой каплей, ко всему безразличный.