Погода нелётная

Первые мгновения, только открыв банку, Маргарета просто стояла с закрытыми глазами, пропитываясь чайным духом и чувствуя себя пронзительно, невозможно живой.

Полторы чайные ложки на два стакана кипятка. Взболтать ножом, чтобы скрученные листья заплясали и раскрылись, будто драконьи крылья. Отставить на полотенце, достать большую чашку и плюхнуть в неё стружку с засахарившегося мёда. Упереться кулаками в столешницу и смотреть, как за круглым кухонным оконцем медленно плывут облака, кучерявые и белые.

Было тихо-тихо. А облака переплетались, смешивались, клубились, комкались, как вата, и убегали куда-то к горизонту.

Она налила чаю, размешала в чашке мёд, подула на него, попробовала с ложки. Чай был яркий, крепкий и сладкий, как она всегда любила. Такой можно заваривать и иначе: сразу пять или шесть ложек на маленький чайник, чтобы получилась почти чёрная, густая на вид жидкость, её остудить, а потом разбавлять из термоса с кипятком…

Так когда-то делали у неё дома.

Маргарета пила чай медленно, со вкусом, и целиком проследила полёт дракона от одного края окна до другого.

Пробежалась пальцами по корешкам книг, но взяла — на четверть исписанную тетрадь. Разогнула скобы, вынула из центра чистый лист, разгладила его, развернула вертикально.

И взялась за карандаш.

Целое бесконечное, нестерпимое утро Маргарете казалось: вместе с Максом со станции уехала жизнь. Ушла вся, какая была; взмыла в бездонное гневливое небо; размылась, рассыпалась, разлетелась осколками — и ничего не осталось.

Сказка закончилась. Три недели странного, пьянящего чувства остались в прошлом — цветные воспоминания, которые она будет перебирать, словно бусины в браслете, утопая в серости и хмари. И теперь ничего больше не будет, никогда, и самой Маргареты больше не будет — только одна из десятков её теней.

Но наступил обед, а тени не вернулись.

То есть, сами тени — эти не уходили, конечно, они так и толпились по углам, серые и безликие, будто незнакомки.

Они занимались каждая своим делам: одна пыталась воскресить растоптанный огород, другая развешивала на солнце бельё, третья просто сидела на чурбане рядом с навесом, курила и смотрела в небо. У каждой из них было своё дело и свой кусочек распорядка.

Вот только эти тени — и станционный быт — не были жизнью. А Маргарета больше не была тенью, будто с неё смыло марево, будто что-то в ней вспомнило, как быть телесной и чего-то хотеть.