Мой любимый домовой

Остановилась у крыльца, точно размышляя над чем-то. И он вдруг понял, что даже не знает, как её зовут. Дьюк и старая хрычиха постоянно награждали её нелицеприятными эпитетами, лишь изредка, в минуты хорошего настроения, называли «эта» и «ты».

Будто заразившись неутихающим гневом Горда, Дьюк не мог уснуть. Поворочавшись, встал, с раздражением выпуская сквозь стиснутые зубы воздух, и вышел из дома. И словно нарочно, именно тогда, когда пацан, надрывая пуп, запёр во двор два полных ведра с водой, которые и взрослому мужчине-то ощутимый груз.

Его мать, заметив это, охнула и бросилась на помощь, не углядев выходящего на крыльцо по-прежнему клокочущего мужа. Гордерик подобрался, уже зная, что сейчас будет, но поделать ничего не мог: солнце уже выглянуло из-за горизонта, а артефакт был ещё слишком слаб.

Девушка подхватила у мальчика вёдра, нежно поглядывая на бледнеющую мордашку, и поинтересовалась, куда их нужно отнести, словно забыла. Мальчик же не мигая смотрел на бесшумно подкрадывающегося к ней сзади Дьюка и не мог вымолвить ни слова, оцепенев от страха.

Первый удар в бок снёс её с тропинки, и она упала, ударившись головой и опрокинув на себя вёдра. Возможно, именно ледяная вода не позволила ей потерять сознание. Она затрепыхалась, силясь подняться.

Второй достался пацану. Дьюк, по своей гнилой привычке метился малому в живот, да только тот сжался, когда кулак был уже отправлен в полёт, и удар пришёлся по худой грудине парнишки. Еле уловимый хруст косточек — и мальчик упал, закатив глаза, беззвучно хлопая ртом, выгнувшись дугой и разодрав на груди рубашечку.

Изо рта потекла кровь. Не нужно было быть лекарем или целителем, чтобы понять, что Дьюк сломал парнишке грудную клетку, отчего сердце внутри сдавило, порвав лёгкие, и он, побившись в мучительной агонии, скоро умрёт.

Только мерзавец этого ещё не осознал. Точно обезумевший зверь, в один прыжок он оказался возле жены, схватил одной ручищей за горло и, как тряпичную куклу, поднял в воздухе. Девушка забилась, царапая его пальцы и силясь оторвать их от горла.

Горду не пришлось напрягать слух, чтобы расслышать как он ей прошипел:

– Не смей мне перечить, тварь! Я сказал, что это должен был сделать он! Я не собираюсь за просто так кормить твоего приблудыша!

Она задёргалась ещё яростнее, по-кошачьи замахала согнутыми пальцами, будто хотела выцарапать негодяю глаза, но Дьюк привычным ударом под дых пресёк сопротивление и брезгливо отшвырнул скрючившуюся от боли женщину.