Мой фальшивый муж никогда не попадается на вранье

— Статуи слишком маленькие. Они мне в лучшем случае по пояс. Это выглядит крайне неуважительно. Вот у нас в поместье в семейной часовне каждая метра три в высоту. И с алмазными глазами к тому же.

А именно — наше коллективное желание уронить на него что-нибудь тяжелое.

Вот та статуя с алмазными глазами три метра в высоту, например, почему она сейчас не с нами в комнате?

— И они должны быть из золота!

— Что он делает? — прикрыв глаза рукой поинтересовался Лукьян, до этого лишь меланхолично следовавший за мечущимся по крохотному помещению Гордею взглядом.

— Рассуждает, — сказал Платон.

— Кто-то должен сказать ему, что у него не особо получается.

— Погоди. Я жду кульминацию.

Самым ужасным во всей этой ситуации было то, что теперь мы не могли просто попросить его замолчать. Он ведь по сути отвечал на вопрос. Который кто-то, кто в теории должен был предвидеть, к чему это приведет, а на практике только и искал возможность очередной раз посеять хаос, задал.

— Это больше похоже на чулан, а не на часовню! — продолжил Гордей.

— Это будет тебе уроком на будущее, — с намеком сказала я Лукьяну. — Не надо заигрывать с аудиторией. Просто сразу начинай рассказывать, что ты нашел.

— Я собирался позаигрывать только с частью аудитории.

— И погляди-ка. Ты определенно добился успеха!

— Не сказал бы.

— Да неужели?

— Это, — его усталый взгляд снова метнулся к Гордею, — совсем не та ее часть.

Впрочем — своей вины Лукьян не отрицал.

Это ведь и в самом деле он сказал:

— Ну что, вам ничего здесь не кажется странным?

И стоило этим словам прозвучать, как рот Гордея открылся и оттуда полилось черное, как душа вашего соседа, исправно посещающего музыкальную школу на протяжении семи лет и искренне недоумевающего, почему тренировки игры на скрипке в два часа ночи вызывают у вас, некультурного хама, противника искусства, нервный тик — недовольство.

И, вместо того, чтобы удивляться наблюдательности Лукьяна, который нашел что-то, чего никто из нас бы попросту даже и не стал искать, мы с Платоном искренне удивлялись его способности держать паузу.

Очень длинную паузу.

Такую длинную, что в нее влезла краткая и максимально недостоверная выжимка прошлогоднего курса теологии в исполнении единственного студента академии, который, то ли из природной трусости, то ли из природного же скупердяйства и плюшничества, все еще не выкинул свой конспект.

И теперь цитировал его с завидным воодушевлением.