Невеста

А во рту появился гадкий вкус крови.

От обиды и непонятной горечи сознание почти вернулось. Тора поняла: сейчас ее убьют. Но вожак отпрянул и заскулил. Он смотрел на Тору с упреком, потом вдруг упал и принялся качаться, вытираясь о ковер, пытаясь избавиться от этого запаха.

А поднялся весь в перьях.

И сел, поглядывая на Тору искоса, потом вовсе отвернулся.

Так нечестно!

Он обвил хвостом лапы и запел. Сначала низко, утробно, но с каждой секундой — все выше. Голос его пробирал Тору, завораживал, манил подойти ближе.

Она сделала шаг… а потом еще один. И, оказавшись вдруг совсем близко, прижалась к горячему боку.

Царапины еще не затянулись.

Тора нежно лизнула кровящую полосу. Ей жаль, что так получилось.

Она не стала убегать, когда песня оборвалась… и позже, когда мягкий нос коснулся уха. Ей было щекотно, смешно и уютно. Не страшно ничуть, хотя, конечно, краем сознания Тора понимала, что все происходящее — очень и очень неправильно.

Недопустимо даже.

Потом, много позже, она дремала, а ее вожак осторожно выбирал из шерсти пушинки.

И Торхилд чувствовала себя совершенно счастливой.

Глава 26

Глава 26

Трещины

Почему из всех возможных лиц — именно это?

Альвы вовсе не похожи друг на друга, пусть изначально Одену лица их казались одинаковыми. Но нет, это он узнал бы из тысячи.

Сколько раз он видел его?

Бессчетно.

И всегда — сквозь туман боли.

Нет, нынешнее — другое, еще не застывшее вне времени, не столь идеальное, опаленное солнцем и в чем-то детское.

То же самое.

Форма губ.

Слегка длинноватый нос. Высокие скулы. Разрез глаз.

Ошибиться невозможно, пусть Оден и заставлял себя поверить, что ошибается, что просто запомнил плохо, ведь в яме темно, а в камере — больно. Но обмануть себя не получалось: у девочки в рубашке с чужого плеча было лицо королевы Мэб.

А еще светлые волосы, выгоревшие на макушке добела. Они обрезаны неровными прядками и на концах сохраняют исконный, чуть рыжеватый оттенок.

Запах вереска и меда, сшитый серебряной нитью.

Чересчур широкие, многажды латаные штаны, которые держатся на старом ремне.

Пряжка еще тугая. Сапоги по колено. Голенища широкие, а ноги — тонкие, болтаются, что карандаш в стакане. И сумка норовит съехать с узкого плеча, опускается все ниже, ниже, и Эйо, раздраженно дернув плечом, подбрасывает ее. Сумка легкая, но Оден предлагал забрать, вот только…

…все разладилось.

Его рвало, выворачивало наизнанку, и безумие нашептывало, что избавиться от проблемы просто. Надо лишь убить. Сейчас.