Мой бесполезный жених оказался притворщиком

– Нет! – рявкнул ректор, оглушительно хлопая ладонью по столу.

И перевел взгляд на Хилкова.

– Лукьян Хилков, вам тоже нечего сказать?

Хилков показательно тяжело вздохнул и засунул руки в карманы.

Его миролюбивое выражение лица могло бы обмануть многих, но Евжена так испуганно дернулась, что мне стало ясно – его спокойствие было отличной игрой на публику.

– Полагаю, все это одно большое недоразумение, – наконец заключил он.

– Сам ты недоразумение, – перебил Гордей. – Дядя, как ты мог позволить ему учиться в академии?!

– Достаточно! – оборвал ректор.

– Как интересно, – протянул Лукьян Хилков.

– Что тебе там интересно?

– Я сказал – достаточно! Вы все наказаны! – прогрохотал ректор.

– Дядя!

– А ведь я говорил вам!

– Да ладно?!

– Можно мне еще одну салфетку?

***

В качестве наказания весь следующий месяц после уроков мы мыли полы в коридорах.

Все, кроме Лукьяна Хилкова, который в ответ на отмашку ректора о наказании демонстративно отряхнул рукава, с которых до сих пор капало, и со всей доступной обреченностью в голосе спросил:

– И я тоже?

А для верности ещё и шмыгнул носом.

Ректора перекосило.

– Что ж... Полагаю, вы от наказания освобождены, господин Хилков.

– Лукьян, – протянул Платон, его глаза загорелись, – Лукьян, слушай, а давай в следующий раз ты попросишь, чтобы нам поменяли комнату?

Лукьян только вежливо улыбнулся в ответ.

***

Платон вырос самодовольным и избалованным, вообще не тем человеком, которым он должен был быть изначально. Высокомерный, равнодушный к проблемам окружающих, бессовестный манипулятор.

Гордею Змееву оставалось только локти кусать от зависти, потому что даже он так понтоваться не умел.

Во всей этой печальной картине радовало лишь одно – Платон лажал ужасно, тупил по-страшному, и только это не позволяло назвать его по-настоящему плохим парнем – то, что он неизменно попадал впросак в своих попытках дойти до цели теми самыми любыми средствами.

Его моральный компас вечно показывал куда-то не туда.

В одну из ночей, когда нам было по тринадцать, мы снова сидели на крыше, которую прознавший обо всем граф переоборудовал так, чтобы минимизировать риск того, что кто-нибудь в один прекрасный день поскользнется, расшибется и испортит труды садовника, и я спросила Платона:

– Платоша, а что бы ты сделал, если бы однажды я стала плохой?

В те времена Платон еще скупился на слова, поэтому в ответ я получила целое ничего и неопределенный хмык.

– Ну, вот представь, что я стала злодейкой, – принялась объяснять я.